К назначенному часу во дворе Ерофеича собрался мой отряд.

Я оглядел его и испытал чувство, которое, вероятно, испытывал Суворов, когда ему в очередной раз присылали пополнение из необученных рекрутов. С той разницей, что Суворову вместе с ними хотя бы выдавали ружья…

Четверо мужиков, не считая меня и Григория, стояли кучкой, переминались с ноги на ногу и старались не смотреть в сторону ворот. Вооружены были кто чем. У одного топор, у другого — вилы, третий сжимал какой-то древний мушкет, при взгляде на который хотелось перекреститься: ствол побит ржавчиной, приклад треснут и замотан бечевой, кремень в замке сидит криво. Четвёртый — тот самый дед с рогатиной, которой впору мамонта добывать, а не на мертвяка ходить…

Ерофеич суетился рядом, как наседка при цыплятах, и счёл нужным представить каждого.

— Вот, барин, это Степан Кузьмич, — ткнул в тощего жилистого мужика с топором. — Плотник, руки золотые, из топора кашу сварит. — Степан хмуро кивнул. — Это Тимоха, Аниськин сын, — парень лет двадцати пяти с вилами, бледный, как полотно, посмотрел на меня исподлобья. — Здоровый бычок, силы немереной, только робкий маленько. — Тимоха покраснел и уставился в землю. — Это Петруха, — представил он мужика с мушкетом, бородатого, средних лет, с простодушным лицом деревенского дурачка. — А это дед Игнат, — дед с рогатиной, — его вы, барин, и сами уже знаете.

— Знаю, — подтвердил я. Деда Игната, с его матерным лексиконом и боевой рогатиной, забыть было трудно.

— Петруха, — сказал я, разглядывая мушкет. — Ты из этого хоть раз палил?

— А то, — Петруха приосанился. — Дедов ещё мушкет-то. На Покров вот надысь стрельнул, ворону пугнуть…

— Попал?

— В ворону-то? Не. Не попал. Но напугал — страсть!

— Ясно. Без команды не стрелять, в мою сторону даже не целиться. Понял?

— Понял, барин, как не понять…

Да уж. Тот ещё отряд собрался…

За забором стояли две лошадёнки, впряжённые в телегу. Из тех, про которых говорят «кожа да кости», и это не было преувеличением — рёбра проступали так отчётливо, что по ним можно было изучать лошадиную анатомию. Одна меланхолично жевала оглоблю. Вторая стояла, понурив голову, и всем своим видом выражала смирение перед тяготами бытия. Телега была им под стать — рассохшаяся, скрипучая, с бортом, подвязанным верёвкой.

Я закатил глаза, вздохнул и повернулся к Григорию.

— Ну что. Пойдём, что ли?

Тот кивнул. Слов Григорий тратил примерно столько же, сколько эти лошадёнки — овса. То есть самый минимум.

— Ворота! — крикнул я.

Створки со скрипом разъехались. Прежде чем выйти, я обернулся к Ерофеичу, который маячил у ворот с видом матери, провожающей сына на войну.

— Ерофеич. Чтоб не меньше двух человек следили за округой. Особенно — за проломом. Увидите мертвяка — в набат!

— Сделаем, барин, не извольте беспокоиться!

— И пролом чтоб заделали, пока нас нет. Нормально заделали, а не телегой подпёрли.

— Уже, уже делают!

— Ну, хоть что-то.

Мы вышли за ворота.

Странное чувство. Внутри частокола, каким бы гнилым он ни был, существовала иллюзия безопасности. Тонкая, хлипкая, как сам забор, — но была. Здесь, снаружи, её не стало. Открытое поле, за ним — стена леса, а между ними — ничего, кроме вытоптанной дороги и божьего промысла.

Мужики это тоже почувствовали: Тимоха побелел ещё сильнее, Степан перехватил колун поудобнее, Петруха нервно погладил свой мушкет, будто тот мог его утешить. Дед Игнат сплюнул и пробормотал фразу, цензурными в которой были только предлоги. Один Григорий шёл как шёл — размеренно, спокойно, ружьё на плече, шаг вразвалочку. Для него это была не вылазка в полный опасностей лес, а обычный рабочий день.

— Ну, Григорий, веди, стало быть, — скомандовал я. — Тебе лучше знать, куда идти-то.

— За мельницу. Там ельник, я говорил. Только мельницу лучше стороной обойти.

— Почему?

— Мертвяки там обосновались, голов пять, может, больше. Днём сидят внутри, в темноте. Но ежели потревожить — полезут.

Я поморщился.

— За забором у вас мертвяки, на мельнице — мертвяки, в деревне по ночам тоже мертвяки… Скоро в соседних избах жить будут.

— Так уже живут, — хмыкнул Григорий. — Я лично три раза брошенные избы чистил за этот год. Заходишь — а они там сидят, за печкой. Как тараканы.

— А мельницу?

— А мельницу чистить не с кем, — Григорий бросил короткий взгляд через плечо, на мужиков, плетущихся за телегой. — Один не полезу. А эти…

Он не договорил, но и без этого понятно было, что мнения о боевых качествах односельчан он был, мягко говоря, невысокого. Мужики старательно смотрели куда угодно, только не на него.

— Ладно, — махнул рукой я. — Потом разберёмся. Веди.

Мы обогнули мельницу по широкой дуге. Мельница стояла на пригорке у запруды — приземистая, бревенчатая, с просевшей крышей и чёрными провалами окон. Жернова торчали из стены, как гнилые зубы из десны. Запруда обмелела: вместо пруда — грязная лужа с торчащими камнями, поросшими тиной.