Матвей рассказывал спокойно, без жалоб и надрыва. О том, как его мать копила шесть лет, чтобы оплатить диагностику, должную выявить предрасположенность сына к магии, и когда выяснилось, что у того задатки, минимум, Мастера, денег на академию всё равно не хватило. Если бы не экспериментальная программа, покрывавшая стоимость обучения из казны, не видать бы ему стен академии. О том, как на соседней с домом Матвея улице умер одарённый мальчишка двенадцати лет, потому что его дар проснулся стихийно, без контроля, и некому было объяснить, как с этим справляться.

Кирилл слушал и чувствовал, как трещит по швам тот мир, в котором он вырос. Мир обтекаемых формулировок и выверенных приёмов, где бедность называлась «социальной спецификой региона», а смерть одарённого ребёнка от неконтролируемого пробуждения дара числилась в отчётах «несчастным случаем бытового характера».

Княжич включил звук, когда камера наехала на лицо костромской боярыни с вышитым платочком. Голос женщины задрожал на фразе про отобранное имение, и Кирилл поморщился, узнавая Суворинскую режиссуру. Подобранная свидетельница, выверенная пауза, влажные глаза крупным планом. Александр Сергеевич монтировал такие сюжеты с точностью часовщика, а отец утверждал финальную версию за бокалом вечернего чая, вычёркивая абзацы и дописывая ремарки на полях аккуратным почерком. Кирилл видел эти правки дважды: один раз случайно, когда зашёл в кабинет за забытой книгой, второй раз намеренно, когда начал понимать, в чём именно состоит семейный «бизнес».

Он потянулся к пульту, собираясь переключить канал, и в этот момент Сорокина замолчала.

Пауза длилась секунды три. Кирилл знал хронометраж подобных передач: пауз в Деловом часе не существовало, каждая секунда эфирного времени была расписана и оплачена, в том числе рекламными интеграциями. Ведущая подняла листки сценария перед камерой. Молодой Потёмкин убрал палец с кнопки пульта.

Сорокина назвала материал грязной ложью.

Кирилл медленно опустил ногу с подлокотника и выпрямился. Ведущая заговорила быстро, отчётливо, и каждое её слово падало в тишину комнаты, как камень в колодец. Через минуту экран мигнул и погас. Заставка Содружества-24 с надписью «Технические неполадки» заполнила маговизор ровным голубым светом.

Кирилл вскочил на ноги. Пульт полетел на кровать, соскользнул с покрывала и упал на ковёр. Молодой человек стоял посреди комнаты, глядя на логотип канала, и чувствовал, как по спине ползёт холод, не имеющий отношения к температуре.

Он знал о тайном отцовском полигоне. Знал в том смысле, в каком знают о скелете в семейном шкафу: не подробности, а сам факт существования. Обрывки телефонных разговоров, которые отец обрывал, когда Кирилл входил в комнату. Папки с грифом «Конфиденциально» на письменном столе, исчезавшие в ящик при звуке шагов в коридоре. Однажды, года три назад, он услышал, как отец разговаривал с кем-то по защищённой линии, и слово «полигон» прозвучало дважды, а потом голос понизился до шёпота. Кирилл списал всё это на обычную княжескую паранойю: у каждого правителя имелись тайны, которые он прятал от семьи. Грязно, неприятно и до боли привычно.

Организация искусственного Гона не вписывалась в категорию «привычно».

Следующие десять минут он наблюдал голубой экран. Кирилл стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на логотип канала, который принадлежал человеку, работавшему на его отца. Вся медийная империя Суворина существовала на деньги Потёмкиных. Кирилл знал об этом с шестнадцати лет, когда впервые прочитал о структуре владения в публикации анонимного блогера, которую через два часа удалили из Эфирнета. Отец, узнав, что сын читает «эту грязь», пожал плечами и ответил в своей манере: «Информационное пространство требует ответственного управления. Если не мы, то кто?..»

Кирилл провёл пальцем по корешку и подумал о матери.

Княгиня Мария Потёмкина жила в восточном крыле, через два коридора от его комнат. Формально она оставалась хозяйкой дома, появлялась на приёмах, улыбалась гостям, носила фамильные украшения. Из её глаз пропал свет. Этот свет гас постепенно, год за годом, начиная с того вечера, когда Кириллу было шестнадцать и он случайно увидел отца в ложе Смоленского театра с незнакомой женщиной. Мать узнала позже. Скандала не было, Потёмкины не устраивали скандалов, потому что скандал требует огласки, а огласка для них равнялась поражению. Было тихое, медленное угасание: сначала общие ужины стали реже, потом исчезли общие завтраки, потом мать перестала спускаться к обеду. Она выполняла декоративную функцию княгини, и Кирилл видел, как с каждым приёмом, с каждой вынужденной улыбкой гостям, у неё в глазах остаётся всё меньше жизни.

Это стало первой трещиной. Любовница превратила мать в мебель, а отец говорил об этом с теми же обтекаемыми формулировками: «Личная жизнь не должна влиять на семейные обязательства», «Твоя мать понимает ситуацию», «Когда ты повзрослеешь, ты увидишь вещи иначе». Кирилл не повзрослел в отцовском понимании этого слова. Он ушёл из-за стола посреди ужина, когда отец начал рассуждать о «естественном порядке вещей», и больше за общий стол не садился.

А потом был третий курс академии, кружок Вольского, разговоры до рассвета в съёмной квартире на окраине Смоленска, где собирались молодые дворяне, которым тоже было тесно в отцовских рамках. Кружок не был ни революционным, ни заговорщическим. Никто не планировал переворотов и не писал манифестов с призывами к свержению. Они обсуждали реформы образования, доступ простолюдинов к магическому обучению, отмену сословных ограничений на торговлю. Кирилл тайно жертвовал деньги на две школы для простолюдинов — одну в пригороде Калуги, вторую в Ярославле — через подставное имя, потому что пожертвование от Потёмкина привлекло бы к нему внимание.

Отец, разумеется, знал. Когда Кирилл отказался присутствовать на ежегодном балу Боярской думы, Потёмкин вызвал его в кабинет и поинтересовался, не собирается ли сын «и дальше водиться с полуграмотными реформаторами, воображающими, будто мир можно починить памфлетами». Кирилл ответил, что починить памфлетами нельзя, а вот школами можно, и что одна школа для простолюдинов приносит больше пользы, чем десять балов. Потёмкин посмотрел на него с той снисходительной усталостью, которую приберегал для особых случаев.