Резерв таял. Аура мерцала, ноги подгибались, дыхание рвалось. Левая рука висела вдоль тела, согнутая в локте под неестественным углом, отказываясь слушаться. Кровь из рассечённой брови заливала левый глаз. Очередная молния вышла слабее предыдущей, и Кирилл понял, что следующей может не быть вовсе.

Колени подогнулись. Он опёрся здоровой рукой о подоконник разбитого окна и замер, тяжело дыша.

Отец опустил жезл.

— Всё? — спросил он, и в его голосе не было ни триумфа, ни злости. Только усталость и что-то похожее на боль. — Закончил? Можем мы теперь поговорить?

Кирилл поднял голову. Глаза, злые и мокрые от слёз, смешавшихся с кровью, уставились на отца.

— Мне не о чем с тобой говорить, — прохрипел он.

В этот момент сбоку раздался голос человека, который ступил в комнату незамеченным.

— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич, — сказал Платонов. — Вижу, у вас семейный вечер. Надеюсь, не помешал.

Кирилл повернул голову и увидел в дверном проёме высокого широкоплечего мужчину, прислонившегося плечом к косяку со скрещёнными на груди руками. Лицо, которое два часа назад смотрело в записывающий кристалл на весь эфир Содружества.

Отец среагировал быстрее, чем Кирилл мог ожидать. Секунда, не больше: взгляд на Платонова в дверном проёме, мгновенная оценка, решение. Князь Смоленский не побежал и не поднял руки. Он атаковал.

Жезл описал короткую дугу, и со всех сторону к новоприбывшему рванули потоки. Вода собралась в пять плотных жгутов, закрученных спиралью, и устремилась к Платонову. Отвлекающие удар сверху, слева и справа, и основные едва заметно скользнули по полу из-за спины, целя в позвоночник. Многослойная атака, элегантная и расчётливая, выстроенная так, чтобы противник отразил часть ударов и пропустил самые критичные. Тактика человека, привыкшего побеждать обходными манёврами.

Платонов ответил одним движением.

Кирилл видел, как это произошло, хотя и не сразу осмыслил масштаб. Кабинет изменился. Металлические петли на остатках двери задрожали и выгнулись. Гвозди в половицах зашевелились, приподнимаясь из дерева. Латунные ручки на ящиках стола, каминная решётка, бронзовые рамы портретов, железные скобы книжных полок — каждый металлический предмет в радиусе десяти метров дёрнулся, подчиняясь чужой воле. Потёмкин бился на уровне отдельных заклинаний, выстраивая комбинации из водяных потоков. Платонов контролировал всё пространство целиком, превращая всю комнату, само пространство, в оружие.

Металл отбил прочь водяные жгуты, а каминная решётка, сорвавшись с петель, врезалась отцу в предплечье, ломая его и сбивая концентрацию. Князь отшатнулся, перехватил жезл левой рукой, попытался выставить щит. Жезл вырвался из его пальцев, словно намагниченный, пролетел через весь кабинет и влетел в раскрытую ладонь Платонова. Тот сжал чужой жезл и опустил руку.

Вся схватка заняла секунд пять. Может, шесть.

Кирилл стоял у стены, привалившись здоровым плечом к подоконнику, и смотрел на отца, которого только что обезоружили с той же лёгкостью, с какой взрослый отбирает палку, которой тот лупил крапиву, у ребёнка. Разница между Платоновым и отцом заключалась не в рангах, хотя и в них тоже. Один провёл жизнь за кулисами, управляя чужими руками. Другой строил свою империю мечом, и это чувствовалось в каждом движении, в каждой секунде боя.

Князь Смоленский стоял посреди разгромленного кабинета, прижатый к стене невидимым давлением, заставлявшим металлические предметы вокруг него чуть подрагивать в воздухе. Ни паники, ни мольбы. Он поправил полу обгоревшего халата, словно ему просто помяли лацкан, и провёл ладонью по растрепавшейся бородке. Голос, когда он заговорил, звучал ровно, с привычной интонацией образованного аристократа.

— Прохор Игнатьевич, — произнёс он, чуть склонив голову, — надо полагать, вы здесь не для светской беседы.

— Полагаете верно, — Платонов остановился в двух шагах от него, по-прежнему сжимая в руке отобранный жезл. — Вы знаете, зачем я пришёл.

— Полагаю, мы можем обсудить ситуацию, — Потёмкин говорил размеренно, выдерживая паузы между фразами. Только глаза выдавали его: быстро двигались, скользя от Платонова к двери, от двери к окну, просчитывая выходы, которых уже не осталось. — Инцидент с нежелательными последствиями…

— «Инцидент», — Платонов повторил слово, и Кирилл уловил в этом спокойном голосе нечто имеющее плотность и вес могильной плиты. — Вы имеете в виду спровоцированный вами Гон? Деревни, где мы нашли пустые дома с накрытыми к ужину столами?

— Операция вышла за рамки ожидаемых параметров, — Потёмкин не дрогнул. — Побочные эффекты, которых никто не предвидел…

— Люди погибли, — Платонов оборвал его. — Назовите вещи своими именами хотя бы сейчас, Илларион Фаддеевич, когда вам уже нечего терять.

Потёмкин поджал губы. На мгновение его лицо стало жёстким и каким-то незнакомым. Потом маска вернулась.

— Допустим, — произнёс он, чуть понизив голос. — Допустим, я назову вещи так, как вы хотите. Что дальше? Суд? Казнь? Вы ведь человек практический, Прохор Игнатьевич. Давайте поговорим о том, что я могу вам предложить.