Через мгновение он выбрался оттуда в паутине, потрясая маленькой деревянной чашечкой.

– Вот!
– и с видом, словно отыскал в навозной куче, как минимум, серебряный рубль, с громким стуком бросил тарелку на стол. Окружающие заглянули внутрь, она была пуста, только на дне белела пленка, что бывает обычно от высохшего молока.

– Архип Семеныч, - неуверенно начал Пантелеймон.
– Это ж пустая чашка.

– Это молоко! Молоко?
– вздрогнул Архип, осененный новой идеей.
– МОЛОКО!!!
– и так выпучил глаза, что окружающие невольно отшатнулись.
– Господи, молоко, коровы... Ну конечно же...

– Архип...

– Потом, все потом, уважаемые, Игнат, Авдотья, благодарю, мне нужно попасть в третий дом. Надеюсь, вы успели затушить его достаточно быстро. Господи, пусть я окажусь прав, - на ходу натягивая тулуп и шапку, колдун, бормотал колдун и не прощаясь выскочил на двор. Следом за ним вышел, несколько раз извинившись, и помещик.
– Куда идти? Пантелеймон, не томи.

Следуя указанию руки помещика Архип бегом под удивленными взглядами редких в этот ранний час прохожих пронесся через всю главную улицу и остановился перед небольшим домишкой, раскрытые окна и двери которого носили следы гари. С ближайшего дерева колдун срезал развильную ветку и наскоро обтесал ее. Открыв калитку и перехватив ветку, словно лозоходец какой, он начал медленно ходить круг за кругом по дому безостановочно бормоча под нос:

Ох ты лозушка - лоза, дерево живое,

Помоги же мне найти что-то непростое,

Не рождалось из земли, матери не знало,

Что лохматою ногой землюшку топтало...

Первым Архипа догнал кузнец. Шумно дыша и кое-как пытаясь поправить съехавшую набекрень шапку он, вытаращив глаза наблюдал за возбужденным колдуном. Чуть позже прибежал и Пантелеймон, он не мог похвастаться статью кузнеца , а потому имел крайне комичный вид, когда сложился в поясе чуть не вдвое, в безуспешных попытках восстановить дыхание. Через некоторое время, привлеченные небывалым зрелищем забега сразу двух крайне степенных и уважаемых в деревне людей стали подтягиваться и случайные зеваки. И все они, дабы не дай Бог не помешать непонятному ритуалу, осмеливались только лишь перешептываться вполголоса.

– Это кто такой?

– Колдун крапивинский, барин вчера в ночь привез. Говорят дюже сильный.

– Это тот, что тамошнего попа с того света вытащил?

– Типун те на язык! Не помирал поп. Просто болен был тяжело...

– Ну так тот?

– Да тот-тот...

– А чо он делает?

– Не знаю, может клад ищет? Я такое видел в городе ходят с палочкой, золото чуят...

– Ты говори да не заговаривайся, откуда у Мишки золото-то? У него и медяка-то не было...

– Ну воду, может... Или еще чего...

– Какую воду, совсем умом поехал?

– А ну тихо, нашел что-то...

И вправду, Архип, после очередного, то ли десятого, то ли одиннадцатого круга по избе, замер столбом в середине комнате+ы. Палочка в его руках заметно даже для сторонних наблюдателей подрагивала, словно птица, клюющая зернышки, указывая на печь. Колдун сбросил тулуп и, ругаясь на чем свет стоит, по локоть обеими руками зарылся в давно уж остывшую золу. Через некоторое время тщетных поисков, он удовлетворенно вскрикнул и вытащил из печи что-то небольшое размером в пару кулаков. С ним он выскочил на улицу, растолкав недостаточно расторопно расступающихся зевак, и принялся яростно оттирать снегом. Закончив, откинулся на крыльцо, и выдал очередной матерный загиб. Те, кто набрались смелости, заглянуть ему через плечо, в удивлении и ужасе ахали. На снегу лежало маленькое тельце. Человекоподобное с двумя ручками и ножками, но непропорционально большой головой с совершенно кошачьей мордочкой, покрытое когда-то густой, а теперь скрученной от печного жара, с проплешинами шерстью.

– Архип, кто это?
– глухим от потрясения голосом спросил Игнат.

– Это, дорогой мой, тот, кто погиб защищая ребенка Ялки. Домовой это.

Весь последующий день Архип провел с головой погрузившись в беготню. Он самолично посетил каждый двор, каждую хату, где еще оставались малые дети, а таковых в деревне было предостаточно, поскольку далеко не у каждой семьи были родственники, способные приютить в соседних деревнях, или тем более Чернореченске, да и не каждый решится отправлять жену на сносях или совсем уж мелкого зимой в дальнюю дорогу. И в каждом таком доме доме он подолгу говорил с женщинами, объясняя им способ защититься неведомой от опасности:

– У ног втыкаешь ножницы, вот так, смотри, - увещевал колдун, с размаху вгоняя в плетеный бортик зыбки рекомый инструмент.
– Веретенный камень под подушку, - открепив от веретна прялки камень-утяжелитель, специальный с высверленным отверстием в середине, он клал его у головы младенца.
– Только камень должен быть старый. Ежели старого нет, или его лишь пару лет как пользуешь, иди к соседкам, сули им что хочешь, договаривайся как угодно, но хочешь ребенка спасти - добудь. Теперь веник. Которым хату метут. Все равно какой. Главное, чтобы использованный был. Под зыбку кидай и пусть лежит. Понятно? И домового прикормите. Да лучшее, что есть выкладывайте. На него главная надежда. Он и шуганет, ежели надо, и подножку врагу подставит.

Женщины кивали и безропотно бросались выполнять все указания. Пререкаться никто и не думал, хотя вопросами заваливали, что называется, мама не горюй. Отчасти так происходило из-за того, что перепуганные и измученные тревогами крестьяне были готовы хвататься за любую соломинку. Ну и потому, что слова колдуна, пусть и человека не совсем случайного, но все-таки чужого, не рудянкинского, подкреплялись стоящими за его спиной помещиком и кузнецом, людьми всем известными, нужными и уважаемыми. Игнат так тот вообще после страшной находки в сгоревшем доме, ходил за Архипом по пятам. Сильно, видать, впечатлился мужик увиденным.