О, ветер - детской брат поры,

Мое дыханье забери,

Откуда-то с севера налетел порыв ветра. Мощный и холодный, продирающий до самых костей, он, правда, даже и не думал беспокоить вздымавшееся уже до уровня верхушек деревьев пламя.

За ним умчатся в край иной,

Кто по пятам идут за мной.

После этих строк Архип, уже стоящий около гигантских костров, седлал еще один шаг вперед, прыгнув в первый, не переставая вещать.

Отец - огонь, услышь мой зов,

И разожги во мраке вновь,

Прежде чем затих первый испуганный крик, он выскочил обратно, живой и невредимый, держащий в руках крупный ком спекшейся глины, в которой только с большим трудом можно было признать человеческую фигуру. Бросив свою ношу на траву, Архип нырнул во второй.

Двух душ пылающих огни,

То что забрал, отец, верни.

И вот уже на траве лежат, источая жар две фигуры, а колдун падает перед ними на колени. Рубаха его тлела, в многочисленные прорехи видно, что волосы на груди, руках и даже срамном месте от жара свернулись в комочки, но кожа была чистой, без следа ожогов. Наклонившись над первым куском глины, Архип поднял к небу, сложенный "замком" кулаки.

О мать-земля, и хлеб, и соль,

Прошу, родиться вновь позволь

С силой он обрушил на глиняный кокон могучий удар. Настолько сильный, что тот лопнул, разлетевшись мелкими острыми осколками. Даже посек кого-то из деревенских, неосмотрительно подошедших слишком близко.

Тому, кто ускользнул за край,

Что забрала, прошу, отдай!!

Новый удар и еще одна оболочка разлетелась на куски. Теперь зеваки могли рассмотреть ребенка, что был в ней заключен. Зрелище обожженного, покрытого черной коркой из прожарившейся кожи и плоти, сквозь частые трещины в которой вытекает сукровица, тела, оказалось для кого-то чрезмерным, раздали крики ужаса и звуки рвоты. Архип и не думал отвлекаться на всю эту мелочь, он наклонился к лицу несчастного, к тому месту, где сквозь прогоревшую плоть были видны казавшиеся на фоне черноты неестественно белыми зубы.

О ветер, славный добрый брат ,

Чей нрав суров, горда чья стать,

Он сильно дунул в изуродованный рот ребенка, и в то же мгновение тот хрипло болезненно вдохнул. Если можно назвать вырвавшийся из его горла болезненный булькающий звук дыханием. А Архип уже повернулся к следующему несчастному.

Дыханье - самой жизни суть,

Срок что отнял, пришел вернуть!

И ситуация повторилась. Только теперь ребенок издал что-то отдаленно напоминающее стон.

Сестра-вода, отринув тлен,

Верни же кровь в каналы вен,

Архип взмахнул руками подзывая оставшихся водоносцев. Те, не менее перепуганные, чем остальные соседи, сперва не поняли знака, но Семен отвесил ближайшему оплеуху и все зашевелились.

Что унесла река пора,

Отдать, любезная сестра!

И, повинуясь жесту колдуна, мужчины, опрокинули ведра на изуродованные тела детей. По три на каждого. И в очередной раз случилось невиданное: от мальчишек в воздух поднялись столбы пара. Словно воду вылили на раскаленный металл. И пара было значительно больше, чем могли дать шесть ведер - всю округу заволокло тяжелым, теплым паром. И в воцарившейся за тем глухой белесой мгле напряженным крещендо, словно последний удар молота по шляпке гвоздя, разнеслось "Аминь!!!".

Когда туман ушел к реке, а потом и ниже по течению, пораженные до невозможности люди увидели, что на земле лежали двое совершенно здоровых, хотя и полностью лишившиеся волос дети. Кожа их была красной, словно после хорошей бани. А рядом, что называется "на четырех костях", стоял, опершись о землю Архип. Он тяжело дышал и потеряно качал головой, но тоже, кажется, был вполне цел. К мальчикам тут же бросились женщины и давай кутать, вытирать, Архипа же подхватили сразу несколько крепких рук. Кто-то сунул ему в рот горлышко бурдюка. Архип машинально выпил и закашлялся. Горькая обжигающая жидкость, казалось, могла дать фору недавнему костру. Она обжигала рот и внутренности, отгоняя прочь усталость и прочищая укутавший разум туман.

– Бесы тебя дери, ядрено как, - выдохнул он. И тут же, словно опасаясь, что отберут, присосался к меху еще раз.

Мужики облегченно заржали, кажется, о состоянии колдуна они переживали весьма искренне.

– Жив Архип, очухается! Тащи его в дом. Никифора надо найти, весть сказать. Где он?
– загомонили вокруг.

– Мертв Никифор, - нехотя проговорил Архип, и хотя голос его был слаб, но заставил замолчать всех, даже гомонящих около детей баб.
– В лес пошел. Детей спасать. Там, - он кивнул в сторону своей одежды и с удивлением обнаружил лежащий поверх одежды старый ржавый топор.
– Его кровь. Все, что осталось.

– Непутевый был мужик, - проговорил какой-то старик, стягивая шапку с головы.
– Но помер кровинку свою спасая. По чести похороны справим. Заслужил.

– Да, заслужил, - ответил Архип и снова приник к бурдюку, стараясь отбить запах варящейся в котле человечины.

Отбрехаться от гостеприимных жителей Ночной удалось далеко не сразу. Не отпускали до тех пор, пока буквально каждый сельчанин не заявился к дому Василия, где Архипа оставили ночевать, чтобы тем или иным образом выразить колдуну свою признательность. Даже привычная опасливость по отношению к роду его деятельности отступили куда-то на задний план. И по старой деревенской традиции, приходили они не с пустыми руками. Нет, ничего действительно ценного, вещей или, не дай Бог, денег, они не несли, боялись обидеть подозрением в корысти, а вот еды или выпивки... В общем, к вечеру второго дня Архип сам себе напоминал прилично откормленного к осени хряка. Ну так и не смог отказать никому, и от каждого каравая, каждого куска солонины, каждой запеченной, специально для тебя забили курочку, Архипушка, не обижай бабушку, старался откусить хотя бы кусочек. А из каждого принесенного бутыля сделать по глотку. И, признаваться, это было чертовски приятно.