Я без того сердит:

По милости наушников и Буки

Мне умереть пришлось со скуки...

Знич смеется. Все вашу братию смешит!

Поверь, мне не до смеха:

Плохая тут потеха

Дни проводить с брюзгой,

Кому все надоело под луной.

Хоть бы он раз, хоть бы ошибкой

Меня порадовал улыбкой!

Казать ему я истину взялся,

Срывать с людей, с их помыслов личину;

Вот думал: угожу! Кляну свою судьбину:

Расшевелить его нельзя!

Кто б ни был, а при мне свои все мысли,

Все тайны выскажет; сам случаи расчисли,

От них хотя бы кто да хохотал —

Пример: писатель; издает журнал;

Заглавье чудо: «Беспристрастный»!

Судья стихов и прозы самовластный,

Он уши свету прожужжал

Про чистую свою любовь к наукам; я же

Смекнул, что чистота его вся в саже;

С ним свел Ижорского, и был мой журналист

Речист!

С глазами, полными огня и чувства,

Он стал — ты отгадал — ругать искусства,

С восторженным размахиваньем рук

Стал поносить безумный бред наук

И восклицал: «Нет! только в деньгах счастье,

К ним только, к деньгам, есть во мне пристрастье;

За деньги — Пушкина я унижать готов,

За деньги Пиндар мой — Свистов!»

Так толковал герой бумажный,

Но сохранял и вид и голос важный

И надрывал витийством грудь;

Что исповедал нам, нимало не заметил

И только помышлял и метил,

Как нас надуть.

Знич Смеялся твой Ижорский?

Кикимора Он? ничуть!

Зевал. Когда ж ушел писатель,

Зевнул, еще зевнул и мне сказал: «Приятель,

За истину твою и гроша я не дам.

Ее и прежде знал я сам,

И для таких, как это, откровений

Не нужен мне ни злой, ни добрый гений».

К влюбленным я его привел потом:

За постоянство их хвалили всюду,

Дивились все их нежности, как чуду, —

Но нам они простейшим языком

Признались, что друг друга ненавидят,

Смешнее ничего любви не видят

И только для того доигрывают роль,

Чтобы о них не замолчали в свете.

И мы отправились оттоль

К ученому: его застали в кабинете

За книгами; но книги ела моль;

Он нам сказал: «Они единственно для виду,

В них в год заглядываю раз;

Труды и чтенье пагуба для глаз».

Вот завернули к Аристиду

Новейших дней, к судье: «Сердечно бы я рад, —

Так говорил судья, — продать неправде душу,

Но, мой почтеннейший, я трушу!

Ведь сто рублей и тысяча не клад,

И предлагать такую малость глупо;

Большая у меня семья —

Дарить, так уж дарить не скупо!»

Два франта к нам пришли; их прозвали: друзья;

Что не солгали

Красноречивой древности скрыжали,

Что подлинно Дамон и Пифиас живали,

Из их примера утверждали;