Тогда-то насмерть раненным мне дан

Дервишем этот дивный талисман;

И он сказал мне: «Вот кольцо простое:

Ты ж, сын мой, пренебречь им не дерзни;

Кольцо на пальце трижды поверни

И покоришь себе начало злое».

Старик вдруг умер; но в его очах

Изображались злоба, смех и страх.

Вот шепчет мне какой-то демон, чтобы

Я испытал могущество кольца;

В прошедший век, в век моего отца,

Такое дерзновенье навлекло бы,

Что хуже казни, хохот на меня;

Но изменился свет: день ото дня

Воскресшие старинные преданья

Приемлют большую над нами власть;

О люди! люди! странные созданья!

К чудесному во всех возникла страсть.

Давно ль кричали: «Ад и небо бредни!»

Не верили ни в бога, ни в чертей;

Все просвещалось, самые передни.

Теперь — взгляните на своих детей,

Ученики, поклонники Вольтера!

Конечно, суеверие не вера:

Но где же, где хваленый ваш успех?

Что ваша мудрость? и подумать — смех!

На чем же я остановлюсь? и веря

И вместе и не веря, что начну?

Что будет — будет! — перстень поверну,

Пусть ошибусь, — не велика потеря!

Раз, два, три — вздор! — Пора домой: с Невы

Поднялся ветер... Кто же там навстречу

Ко мне идет? — Остановлюсь, замечу.

Кикимора

(в виде маленького старика! в сером фраке, в альмавиве, в большой белой квакерской шляпе) Вы звали, кажется...

Ижорский Ошиблись вы:

Я звать не думал.

Кикимора Право? вот забавно!

Да кто же здесь глубоко так и плавно

О вашем просвещеньи рассуждал,

О предрассудках, суеверьи, вере,

О людях, веке, мире и Вольтере,

И наконец вертеть колечко стал?

Ижорский Итак... но не того я ожидал!

Кикимора Беда! и нас встречают уж по платью!

Неужто мне явиться было с ратью

Чудовищ разных? век ведь не таков!

И к нам безжалостлив он и суров:

Мы из баллады в прозу перебрались.

Не горд, не пышен ныне наш наряд:

Нам вместо прежнего всего остались

Фрак серый, пестрый плащ да чудный взгляд.

Но позабудь на час мой вид смиренный.

Чего желаешь? будет! прикажи!

Ижорский Клянусь, хотя зовешься духом лжи,

Старик ты в самом деле драгоценный!

Итак, послушай, милый супостат:

Мне тридцать лет, здоров я и богат,

И, говорят, не дурен я собою,

Быть может, и не глуп; но кто ж судьбою

Во всем доволен? тяжек жребий мой!

И я (стыжусь! смеяться надо мной,

Насмешник ты лукавый, старый, волен!),

Но общею и я болезнью болен:

Все надоело мне; и жажду я

Каких-нибудь безвестных впечатлений, —

Всех вялых скорбей, пошлых наслаждений