Шаман стоит возле костра, полуголый, в черных штанах и с ветвисто-рогатым шлемом на голове, и в одной руке его бубен, а другая сжимает колотушку, еловую палочку с набалдашником на конце.

Между шаманом и гостями - бесноватые и судорожные языки пламени, что срывают шамана до пояса и ярко освящают сухое, в клочьях бороды, по-старчески морщинистое и вместе с тем исполненное сейчас, когда он держит в руках бубен и колотушку, а над головой его высятся нелепо-устрашающие рога священного животного, какой-то первобытной силы и решимости лицо.

Куда делся чахлый старик, еще полчаса назад оцепенело лежащий под медвежьей шкурой?

Капитан сворачивает шинель на скамье, между собой и Арылханом.

Жирный пот катится по лбу и жжет глаза.

БАХ!

Удар бубна.

Руки шамана разбросаны, как у распятого, одна с бубном, другая с колотушкой, голова запрокинута, глаза закатились, губы сложились в рваную щель. Напевное бормотание, рвущееся из его рта и диссонирующее с бормотанием старухи, каким-то образом выравнивается и теперь оба голоса тянут одно, один мотив, одну диковатую навязчивую песнь.

Замолкнув на мгновение, шаман открывает рот шире, вена на горле вздувается, из груди вылетает крик, хриплый и утробный, крик птицы или животного, но точно — не человека. Руки взмывают вверх. Колотушка лупит в бубен.

БАХ!

Еще один удар.

Еще один.

Еще один.

Еще один.

Шаман ловит ритм. Продолжает пение. Размахивает колотушкой, соединяя звуки бубна и голоса. Вздымая колени, ударяя пятками о землю, начинает свой танец. Идет вокруг костра производя странные, конвульсивные движения. Мотает головой, бьет ногами землю, подпрыгивает, замирает, крутится волчком, выгибается дугой, разбрасывает руки и яростно сводит их, выбивая из бубна ритм.

Дым от огня заволакивает чум.

Старуха голосит и раскачивается из стороны в сторону.

Густой и тяжелый запах варева, бурлящего в котелке.

Шаман проворно лавирует между обращенными к огню телячьими головами, и как ни беспорядочна его пляска, ни разу не задевает их.

Он бьется в танце и колотит в бубен, то стонет, то ревет, кричит то птицей, то зверем, он замирает, он падает, он распластывается у огня.

Огонь охватил его, огонь охватил весь чум, огонь охватил весь мир, шаман возносится, идет по девяти ножам, впившимся в березовый ствол, дерево натянуто, как тетива, шаман идет в храм Бай-Ульгеня, где у входа его встречает огромный белый пес с шипами на ошейнике, и пес покорно складывает голову на лапы, позволяя шаману пройти, дом Бай-Ульгеня тонет в облаках, а сверху — синева, в ней кружат белые птицы, дом Бай-Ульгеня высок и бесподобен, шамана встречают семь старух, сидят кругом, беззубые, насмешливые, спрашивают, кто и откуда он, и он ответствует, ясно и честно, не теряя достоинства, он должен вывести душу, которая заблудилась, старухи спрашивают, как долог был его путь, он говорит, что был везде, был у Эрлик-Хана, в преисподней, был в центре мира, был среди мертвых и среди живых, охотился вместе с волками, тиграми, кабанами, медведями, летал вместе с ястребами, соколами и орлами, сражался с вражьей силой, был повержен, растерзан на куски дикими зверями и злыми людьми, он знает, как пахнут мертвые и как жестоки могут быть живые, он видел, как отец вспарывает живот сыну и как сын выкалывает глаза отцу, он видел женщину, утопившую собственных детей, и мужчину, совокупляющегося с собственной матерью, он видел страдания мужей, утративших своих жен, и жен, которые омывали слезами тела павших на войне мужчин, он шел по мосту протяженностью в бесконечность и не шире волоса, он ел горячие угли и бил тело ножом, он научился языку птиц и диких зверей, он летел по девяти небесам, обросший соснами, изрытый оврагами, обернутый цепями гор, пылающий огнем и наполненный водой семи океанов, он нес на себе весь мир, всю боль и все страдания мира, он испытал болезнь, его тело обросло язвами, его поры кровоточили, его кишки закручивались, как змеи, его члены были изломаны, его внутренности точили черви, а в черепе ползали муравьи, он испытал все это и исцелился, и теперь он — здесь, у ворот Бай-Ульгеня, чтобы вывести заблудшую душу, он принес телячьи головы, он принес свою песню, он принес свой бубен и свой нож, он — здесь, и он хочет, чтобы ему позволили войти!

Тяжесть в желудке и горечь во рту.

Мясо бурлит в котелке вместе с грибами, овощами, листьями и травами.

Пламя, как шальное, облизывает котелок.

Стены чума оплыли и раздвинулись.

Вокруг простирается степь. По ней летят всадники, припавшие к шеям лошадей. Всадники весело гикают и хлещут лошадей нагайками. За ними, длинным туманным шлейфом, встает земля. Ветер распластал узорчатые плащи, треплет мех шапок, вытягивает лошадиные хвосты, швыряет степную пыль в жесткие монголоидные лица. Барабанная дробь копыт сотрясает землю. Степь неоглядна. Свет ослепителен.

Сердце капитана колотится

Он увидел шамана, стоящего на коленях и загребающего руками угли. Шаман заталкивал угли в рот. Угли алели и дымились, но не оставляли ожогов ни на ладонях, ни на губах. Бубен и колотушка валялись на земле. Шаман выпрямился и впервые взглянул на капитана. Оловянный блеск глаз на вымазанном сажей лице. Мышцы напряженно перекатываются под кожей. Одного слова, одного жеста шамана хватило бы, чтобы капитан полностью покорился ему.

В огне росло обнаженное тело, призрачное и белое. Руки обнимают себя, пальчики по-паучьи бегут по плечам и шее, голова слегка наклонилась, свесив длинные и мягкие пряди белых волос. Удивительная женщина. Капитан никогда не встречал здесь таких. Пламя охватывало ее, а она стояла неподвижно, прикрывая локтями грудь, склонив голову и — как ему показалось — улыбаясь, сонно и ласково улыбаясь ему.

Капитан попытался оторвать ноги от земли, но они словно окаменели. С мольбой воззрился на шамана, но шаман больше не смотрел на него.

Капитан скатился с лавки и уткнулся коленями в землю. Похлебка хлынула к горлу. Капитана рвало, как пса, обожравшегося костей. Он стоял на коленях и не находил сил, чтобы подняться. Склонившись над лужей блевотины, он волей-неволей разглядывал ее: зеленоватая слизь, дольки моркови и кубики картофеля, половинки грибов, волоконца мяса. Кисло-колючий аромат желудочного сока. Он увидел дома и улочки. Зеленая слизь была кустами, кусочки еды — домами и сараями. Проталины в рвотной массе — улицами, площадками и пустырями. На заборе, возле почтового ящика с жестяным козырьком, дремала кошка. Лязгая цепью, носился дворовой пес. Стайка гусей семенила мимо забора и мальчик в коротких штанишках погонял гусей прутиком. Гуси скрипуче гоготали и вытягивали шеи. Куст малины перевалился через забор. Затянутое паутиной оконце уборной и потертый коробок спичек на подоконнике. Деловито разгребающие навоз куры, суетливые наседки и осанистый петух - налитый кровью гребень, мощный клюв, колючие, словно иглы, шпоры. Пчелы снуют над кадушкой, подползают по отвесной стенке к воде, складывают крылышки и пьют. Он видит мальчика, приникшего к отверстию в обшивке летнего душа, рядом с кладкой дров под черепичным навесом. Внутри, под теплыми, нагретыми июльским солнцем струями моется женщина — любовница его отца. Мочалка обегает шею, оставляет пенистые росчерки на крупной груди, захватывает живот, юркает подмышками, замедляется, спускаясь к жестким, слипшимся от пены волосам ниже живота, исчезает между ягодицами, в то время как другая рука ныряет между ног, движется, ласкает и вымывает. Глаза женщины сомкнуты под мыльной пеной. А он - стоит там, затаив дыхание, и не может думать ни о чем другом, кроме нее.

Шаман вознес руки с кинжалом. Резко согнулся и вонзил кинжал в живот. Капли крови посыпались из раны. Шаман выдернул кинжал, занес над собой и снова вонзил. Свернулся, как улитка, истекая кровью.

Голова капитана отяжелела.

Он провалился в сон.

Они проспали весь день на полу возле лавки. Огонь едва-едва вздрагивал на бледнеющих углях. Котелка над углями не было.

Их разбудила старуха.

Шаман лежал на своей лежанке, укрытый медвежьей шкурой, - как и прошлой ночью, неподвижно и тихо.