– Че, бабу отметелил?

– Да она сама любила, когда ее во время секса по роже бьют! Просто я перегнул маленько, ну и чтоб от старушки отъебалась. Еще и этот стачколом в подсобке…

– А откуда они про стачколома узнали?

– Я же им и сказал. Я с ними каждый вечер возле дома встречался, после депо…

– Красавчик!

– Ну и по мелочевке: несанкционированные акции, хулиганство. Припугнули, что могут оформить как подельника Толика. Типа знал обо всем и помогал инфу за бугор сливать. Но это уже пиздеж чистой воды! Я только от них и узнал, что он засланный казачок!

– А Глебу все-таки зачем сказал про сына? Ты же понимал, что он не сдержится.

– Э! Вот тут не надо! Еще раз говорю, я даже представить не мог, что все мокрухой закончится! Ну, думал, набьет морду Владу, как бывший спортсмен, и все.

– Хотел, значит, чтобы он Владу морду набил?

– Да Влад реально достал всех! Я б ему сам пизды ввалил!

– Ну и чего не ввалил?

– Ты меня подъебать решил или че? Так вышло! Понимаешь? Так вышло! Мне вообще похуй на того Влада, но если честно — туда ему и дорога! А Глеба — жаль. Тут уже простой админкой не отделаться.

IX

ВЕДЬМИНО КОЛЬЦО

За спиной Арылхана был мешок с тремя телячьими головами, свежими, в запекшейся крови, и Найда вскидывала морду и поскуливала, но Арылхан грозил пальцем: нет, Найда, нельзя, не для тебя!

Город остался позади. Остался позади запах рынка, - запах подгнивших потрохов, солений, ягод, кумыса, свежего мяса и рыбы.

Степь была бесконечной. Ветер носился над нею, замирая в ложбинах и ветвях кустарника.

Найда трусила у ног, то убегая в строну, то возвращаясь и помахивая скрученным в кольцо хвостом. Арылхан шел впереди. Ноги в высоких, отороченных беличьими шкурками унтах мяли мерзлую землю. Широкая ладонь ложилась на голову Найды и ласково трепала ее.

Капитан шел за Арылханом.

Холодное сияние заходящего солнца озаряло пригорки и овраги, косматую поросль шиповника, кусты таволги и рябинника, струны молодых березок и ольхи. Напитанная мерзлотой земля была тверда, словно камень. В прозрачном и влажном воздухе слышался каждый шаг, каждый шорох. Тучи жирных комаров нависали над землей.

Тайга обозначила себя выступающими - постепенно, словно угрюмые стражи, - деревьями: сосной, березой, елью, кленом. Деревья теснились, выглядывали одно из-за другого и смыкались в непроглядный лес.

Следы заячьих резцов на древесной коре. Хруст сухих веток. Шелест ветвей и тяжелое, скрипучее покачивание стволов. Дурманящий запах хвои. Луна в прорехах листвы, искусанная и обглоданная.

«Терпи, Пашка, уже скоро!»

Остановились, чтобы помочиться. Разошлись к двум соснам у края тропы. Муравьи забегали по рыхлой коре, попав под теплые струи. Тишина. Особая, бестрепетная тишина.

Сгустилась ночь, но луна, застряв в сплетенных ветвях, ведет их, указывая путь даже там, где тропа исчезает, теряясь в кубаре дикорастущего кустарника и натыканных, словно нарочитая преграда, деревьях.

Арылхан вел капитана за собой и почти не оборачивался и почти ничего не говорил. Дорога предстоит неблизкая, а значит — нужно беречь силы и не тратить их попусту на лишние слова и жесты.

Спина капитана взмокла и свитер под шинелью тоже взмок. Армейские сапоги наставили мозолей.

После семичасового пути они вышли на поляну. Внезапно выплывшая среди несметного полчища высоких стволов, в форме ровного, облитого лунным сиянием круга, поляна представлялась чем-то нездешним, почти сказочным.

Посредине возвышался чум - жилище из оленьих шкур с конусообразным верхом, где сходились пучком деревянные жерди, на которых держались шкуры. Ни окон, ни других отверстий. Только подойдя вплотную, можно было заметить короткую, более светлую, чем остальные, шкуру, прикрывающую вход.

На земле у входа лежали два округлых камня. Арылхан поднял камни и трижды цокнул один о другой.

«Хозяева! Есть кто?»

Из-под вздыбившейся шкуры, как из капюшона, показалось сухенькое, морщинистое, востроносое старушечье лицо. Тонкий пробор разделял стянутые в две косицы пепельно-темные волосы.

Старуха деловито оглядела их и качнула головой, приглашая войти.

Внутри было жарко и багряно-сумрачно. Жар исходил от огня, что потрескивал в центре чума, обнимая и облизывая закопченные бока кипящего, подвешенного к стальному пруту, закрепленному на двух воткнутых в землю развилинах, котелка. Пламя плясало вокруг котелка, выплевывая шелуху тлеющей золы.