Я высвободил ремень из брючных петель, размахнулся и нанес первый удар.

Ай! Полегче, дорогой! Больновато!

Потерпи, малыш, сейчас будет совсем хорошо.

Стальная пряжка совершила свистящую дугу и врезалась в голову Феклы чуть выше виска. Фекла ухнула, затихла на мгновение и вдруг - завизжала как животное на бойне, получившее первый разряд тока и почуявшее скорую развязку.

Фекла… Фекла… Свет моей жизни… Огонь моих чресел… Пизда ты квашенная. Кошелка ты драная. Курица ты без роду без племени.

Я поставил колено между лопаток, вдавил Феклу в кровать и запихнул в рот скомканный чулок. Закрепил чулок скотчем, который нашел в шкафу.

Пряжка с разгону впивалась в мягкую спину, хлюпала в румяной, вздрагивающей плоти, мимоходом угодила в глаз, который, расширившись, глядел на меня из повернутой головы. Глаз зажмурился, покраснел и Фекла спрятала лицо в подушку.

Она визжала и рыдала сквозь чулок, но чулок крепко сидел в глотке, а мастер-шеф — хоть какая-то от него польза!
– громогласно чихвостил дрожащую девицу в белом колпаке, передержавшую стейк на сковородке: мясо ссохлось, лишилось сока и по вкусу напоминает покрышку!

Фекла покрылась насыщенно-пурпурным узором из ссадин и кровоподтеков. Мочевой пузырь среагировал на стресс и между ног Феклы, расползаясь простыней, наметилось бледно-янтарное пятно. Она больше не пыталась ни вырваться, ни звать на помощь, - бесполезно, мы с мастер-шефом обо всем позаботились. Да и бить я умел. Научился. С ней же и научился. Точечно, метко, яростно, бессердечно, сокрушительно, зло, весело, - одним словом: красиво.

Мастер-шеф потыкал вилкой шмат землистого стейка. Отодвинул тарелку, приподнял верхнюю губу и обнажил белый клык. Бросил последний, испепеляющий взгляд на ковыряющую заусенцы повариху.

Кровь из рассечения пропитывала подушку. Сквозь разорванные раны на спине и ягодицах проглядывало розовое, сочащееся кровью мясо. Фекла не видела меня, похоронив лицо в подушке. Рыдания тонули в равнодушной белизне постельного белья. Фекла лежала передо мной, обнаженная, окровавленная, обмочившаяся, и я вытер ремень влажной салфеткой из упаковки на прикроватной тумбочке, просунул в брючные петли, затянул приятно-теплую сталь пряжки, наклонился к Фекле и стараясь, чтобы голос прозвучал как можно ласковей, шепнул: я вернусь, солнышко, приду проведать старушку. Через неделю. Или раньше. Тебе должно хватить времени

IV

ИХ ОТНОШЕНИЯ

Он сочинял рассказы и собирался писать роман. На первом свидании говорил о Кафке. На втором о Толстом. На третьем о Джойсе. Он рассказал о тонкостях писательской техники, о минимализме и экономии, и что слов должно быть мало, а смысла в них — через край. Так было у всех великих. И даже у Толстого, хоть он сам признавал, что многоречив, но - тем не менее - ни одного лишнего слова, ни одной пустой фразы. А Кафка? О… Лучшее у Кафки — его дневники. Каждая строчка налита кровью и ни одной проходной, ни одной формальной, и всего они, все, да, все гениальны! А Пруст? Хочешь, я расскажу тебе о Прусте, детка? Нездоровье подкосило его, экс-бонвивана, и теперь он, запершись в своем доме, начал все сначала. Он вспоминал и вспоминал, он восстанавливал и восстанавливал, он воссоздавал и воссоздавал, и его жизнь в тексте была столь наполнена, столь выразительна, столь полновесна, что реальная жизнь, хладное и одинокое существование, гасла в ее тени. Он жил в тексте, да, в тексте он — жил, и все остальное было слишком бесцветным и пустым, чтобы конкурировать с текстом. А Хем? А Джойс? А Фолкнер? Малышка… Я могу так много… так много… так много… ууу… солнышко мое…. ууу… радость моя…

Но это было не сразу.

Их первая ночь — и для нее и для него — стала ночью мучительных испытаний. Оксана насочиняла кучу всего: в школе, дескать, был выпускной и она напилась и вышла из ресторана в половине второго ночи и тут-то он этот мужик которому лет сорок давайте девушка я вас домой подвезу а она-то пьяная и ничего не соображает и одноклассники как назло все внутри не надо меня никуда везти да нет вы не переживайте я вижу что вам не очень идемте и взял за руку машина за углом какой-то джип дорогой мотор захрипел в окне ночные улицы усеянные мутно-влажными капельками фонарей и всё в этом свете в этих блестках огни плывут и сливаются и то тускнеют то вспыхивают то тускнеют то вспыхивают и нехорошо вертолеты голова шумит и он остановился во дворе за жеком там пустырь темно она ничего не могла поделать залез на нее задрал юбку разорвал колготки трусики и там прямо она поддалась не сопротивлялась потом высадил из машины и больше она его не видела вот так вот такая история говорю как есть ты должен знать.

Те два месяца, пока она говорила нет, он не находил себе места и все думал, думал об этой мрази, об этом выродке, который так обошелся с ней, такой чистой и беззащитной, так робко целующейся и настойчиво убирающей его руку с груди. Как бы он хотел встретиться с ним! Уж тогда он бы дал волю своему гневу! Но она… Как она могла? Они вместе два месяца, и он так и не овладел ею, - а тот, взрослый, нахрапистый, получил все и сразу!

Конечно, он тоже врал. Он тоже — для нее — был недевственником. И вот, в их первую ночь, обоюдное вранье открылось, полезло, вращаясь ребристыми боками.

Мать, младший брат и отчим уехали в село. Он пришел к ней с вином, пирожными и букетом желтых роз. Они пили вино в гостиной и Оксана достала альбом с фотографиями, где она - маленькая, и ее родители - молодые, мама и отец, погибший в автокатастрофе, когда ей было чуть больше годика. Она похожа на него: глаза, овал подбородка, ямочки на щеках, испарина, капельками выступающая на кончике носа. Отец был в военной форме, и в костюме, и вместе с матерью на свадебной фотографии, цветной и в полный рост. И он подумал, что если ее отец смотрит на них сейчас оттуда, сверху, он может быть уверен — никто и никогда не обидит ее, пока они вместе.