Одноклассник провел их внутрь. Небольшая аудитория. Белые парты и коричневый стол преподавателя. Вторая дверь — за столом — для вывода пациентов.

Студенты-медики весело общались между собой и выкладывали на столы тетради из портфелей и сумок. Доставали учебники: «Клиническая психиатрия», «Психические расстройства», «Шизофрения», «Лечение и диагностика депрессий».

Мы вышли из «Охотничьего домика» в начале первого. Я придерживал Аленушку. Ее качало из стороны в сторону и два раза она чуть не упала в сугроб. Снег переливался блестками в свете луны. На Аленушке был черный полушубок из меха норки. Полушубок идеально подчеркивал ее фигуру.

Я предложил Аленушке поехать ко мне, но она дала понять, что хоть и пьяна, но честь свою умеет блюсти. Ладно, подумал я, даже если бы мне удалось затащить эту недотрогу в какой-нибудь укромный закуток, что бы я с ней там делал?

Мы остановились на детской площадке возле парадного. Я решил побыстрей сбагрить Аленушку, чтобы, пока не слишком поздно, поехать туда, на Печерск или Соломинку, но Аленушка заявила, что пьяна вусмерть и не может показаться матери в таком виде. Она сокрушалась и несла пьяную околесицу, сидя на лавочке и опустив растрепавшуюся голову. Потом встала и отправилась за выступ парадного, предупредив, чтобы я не шел за ней.

Я остался на детской площадке, ожидая, когда, наконец, Аленушка прочистит желудок и можно будет отрядить ее в мамины объятия. Я думал о месяцах, которые мы провели вместе, и о том, что итог всего этого, в сущности, весьма печален. Красивая кукла. Пустая. Беззаботная. Не знающая жизни и не желающая узнать ее хотя бы в теории. Вот какой я ее увидел. И теперь, когда Аленушку рвало в темноте, я не чувствовал ничего, кроме желания побыстрее избавиться от нее. Чтобы позвонить той. Другой.

Я открыл дверь и Аленушка, растрепанная, мокрогубая, скрылась в подъезде. Отошел к дороге, чтобы увидеть — в освещенных изнутри окнах лестничной клетки, — как она поднимается на четвертый этаж, заходит в квартиру. Достал мобильный. Да. Она на месте. Да. Она работает. Соломенская площадь. Сталинка ну углу Воздухофлотского и улицы Антонова. Вызываю такси. Буду минут через тридцать. Хорошо. Жду тебя.

Наверное, тогда, в клинике, все и началось по-настоящему. После женщины-шизофренички, с криком вскочившей со стула и распахнувшей халат. Врач, полная блондинка с кошачьей усталостью во взгляде, схватила женщину за руку и позвала санитара, караулившего за дверью.

С ней такое случается, буднично объяснила врач, когда женщину увели. Проявляла агрессию, скандалила, плевалась и бросалась на соседей. Расхаживала по улице в халате на голое тело и демонстрировала окружающим свои прелести.

Потом был парень. Самый обыкновенный. Вяловатый, тусклый, безэмоциональный. Такого на любой улице встретишь. Слышал голоса, много голосов, и все — хорошие, и все — успокаивали, ободряли, и только один — скверный, злой голос: иди туда-то и угони такую-то машину! Он не мог ослушаться. Потом - полиция, СИЗО, судебно-психиатрическая экспертиза. Белая палата в сером здании с решетками на окнах. Щетина колючей проволоки вдоль гребня забора.

Немец вышел из клиники.

Ноги отяжелели и все вокруг словно затянуло ватой, отдалилось от него. Он был в каком-то коконе, каким-то скафандре, и не знал, как разбить этот скафандр, чтобы приблизиться к миру, чтобы вернуться в мир.

Через три дня он уже не мог встать с постели. Мысли тяжелым маятником раскачивали голову и он лежал, не двигаясь, чтобы не тревожить эту невыносимую качку.

Депрессия, которая вяло тянулась месяцами, встала на дыбы и превратилась в адскую круговерть. Теперь-то он узнал, что такое депрессия!

Это длилось несколько недель. Или месяцев. И он, кажется, начал что-то понимать.

Страдание — такая сладкая штука! Ненависть — такая сладкая штука! Он ненавидел мать, которая приводила домой любовников, - и отца, которого не помнил, но был уверен — отец был слабаком, из тех, кто больше всего боится ответственности и не может поставить на место свою женщину, отчего женщина рано или поздно откалывается и идет к другому.

Но теперь — да, теперь пора выкарабкиваться!

А потом он нашел БК через группу Вконтакте, и первый удар в лицо стал для него началом курса терапии.

На поляне собирались пацаны. Спортивные костюмы. Сумки и рюкзаки. Курки, подвешенные к сучьям деревьев.

Эти ребята, они такие же как я, сказал Немец. Истории разные, но суть — одна. Отчаяние. Тоска. Тревога. Депрессия. Для поколения, лишенного мощных стрессов, неминуем путь в самокопание. Мы слишком благополучны и изнежены, и это заставляет нас жрать самих себя. В мире почти не осталось раздражителей, способных выудить нашу злость, спровоцировать нашу агрессию. Городские мальчики. Дети асфальта. Где еще мы можем почувствовать себя мужчинами, если не здесь? Где еще можем избавиться от хандры, если не в честной драке?

Немец взглянул на меня:

– Готов принять бой?

– Конечно, - сказал я.
– А разве у меня есть выбор?

* * * * *

У Васеньки, старинного приятеля, наметилась лысина, - я встретил его в гастрономе на Львовской площади. Зашел, чтобы перекусить, купить какой-нибудь хот-дог или пиццы, - и Васенька - он был здесь, сидел на корточках возле полок со снеками - не заметил меня, занятый своим делом.

Вначале я увидел только лысоватую голову, робкую плешь в лимонном пушке, налитую кровью шею и светло-зеленую куртку, которая касалась краями пола, - и Васенькины руки, раскладывающие товар на полке — чипсы, орешки, сухарики, семечки, крекеры, пакетики с сушеной рыбой, - руки, которые работали скоро, но — уж я-то, я-то, проработавший торговым представителем не один год, знаю о чем говорю!
– без нужного проворства, неумело работали. Васенька, судя по всему, был не только торговым представителем, который берет заявки, контролирует отгрузку товара и своевременность оплат, - но и мерчендайзером, в обязанности которого входит выкладка и представление товара на витрине.