Шрифт:
– Ворота открыты! – воскликнул Макар.
И точно! Массивный внутренний засов ворот кто-то отодвинул.
– Здесь они вышли, – Клавдий внимательно оглядел засов. – Не парились больше с забором, просто отыскали черный вход. На засове их отпечатки тоже могли остаться, если дождь не смыл.
Они шагнули за ворота – засыпанная гравием площадка и все та же бетонка, змеившаяся в чаще. Они прошли по ней метров триста, удаляясь от георгианского особняка. Внезапно вдали открылся просвет. А впереди, перегораживая бетонку, возник опущенный шлагбаум.
– Без пульта не проехать, – заметил Клавдий.
– А в лесу, кажется, пруд, – Макар вглядывался в чащу.
Они повернули назад, и вскоре в зарослях им открылось среди кустов крохотное, почти сказочное озерцо, заросшее камышом и осокой. В черной, словно лакированной воде отражались деревья. На противоположной стороне лес походил на сплошную зеленую стену.
И вдруг…
Легкий порыв июльского теплого ветра…
Вместе с запахом стоячей воды, цветов, травы он принес с собой…
– О, черт! – Макар изменился в лице.
Жуткую тошнотворную вонь падали ни с чем не спутаешь!
– Дежавю! – Макар замер. – Когда мы ее нашли на осине… Клава!
– Что? – Клавдий непроизвольно вдохнул страшный сводящий с ума аромат тлена.
– Трупы… их тела! – выпалил потрясенно Макар. – Они там!
И он бросился опрометью по берегу лесного пруда. А Клавдий ринулся за ним.
Черная вода…
Топкий берег…
Березы… ели…бузина…
Клавдий глазами искал… осину!
И он увидел ее – совсем юное дерево, тоненькое, безжалостно сломанное, расщепленное пополам рухнувшей прямо на нее столетней липой с толстенным дуплистым стволом, сгнившим изнутри. Липа, видимо, стала жертвой недавней грозы – ураган повалил ее, выкорчевал из земли ее мощные узловатые корни. Облепленные комьями грязи и травой, они напоминали щупальца чудовища. Возле могучего комля зиял провал.
Яма.
Вырванный из почвы комель обнажил ее содержимое.
Из ямы несло трупной вонью, будто из потревоженной могилы.
Клавдий и Макар медленно приблизились к яме. На дне лежал сгнивший, перемазанный глиной обрубок обезглавленного, лишенного кистей тела.
– Черное худи! – воскликнул Макар. – Это же Руслан!!
– Мужчина. Без головы, – Клавдия мутило от запаха, он старался дышать ртом.
– Один! Второго нет! Руслан! Мы его отыскали! Клава!
– Что? – Клавдий не мог оторвать взор от мертвеца.
Низ черной куртки с капюшоном высоко задрался, на выпиравшем животе что-то синело…
– Адонис его убил? – ахнул Макар. – Клава, я и представить себе даже не мог! Он его прикончил здесь! Обезглавил, отрубил руки. И зарыл под корнями, в лесу. А гроза липу сломала, и могила открылась!
Глава 29
Гранат и анемоны
Утро в Шишкином Лесничестве для некоторых начиналось на закате.
Мощные, почти мужские взмахи рук одинокой купальщицы в заросшем ряской уголке пруда, разделявшего голубой особняк и шале. Нагретая за день июльским солнцем толща мутной зеленой воды, взбаламученной шишкинской наядой.
– Иди сюда! – требовательный хриплый пьяный вопль.
Эхо в соснах…
– Анька! Не спрячешься от меня!
Громкий всплеск!
Купальщица подплыла к пологому берегу участка Дрыновых, заросшему густыми кустами анемоны виргинской, усеянного мелкими цветами, нащупала ногами топкое дно и показалась из воды по пояс.
Из-за кустов бесшумно, словно тень, на ее зов появилась Анна Дрынова в пестрой, до пят тунике Missoni, облекавшей ее расплывшуюся приземистую фигуру словно полосатый мешок. На фоне изумрудных многолетников, усыпанных восхитительными белоснежными цветками – адонисами [41] она походила на яркую нелепую кляксу. В руках Анна держала спелый гранат [42] , вгрызалась в него и выплевывала косточки. Нос ее перепачкал рубиновый гранатовый сок.
41
Анемоны, в том числе и анемона (ветреница) виргинская в мифологии считаются цветами Адониса.
42
Гранат в мифологии – символ Адониса.
Купальщица – ее бывшая подруга, а ныне соперница и врагиня, сделала шаг к берегу в воде. В крошечном купальнике бикини, едва прикрывающем ее налитую грудь, высокая, статная, с выпирающим беременным животом, рассыпавшимися по плечам темными мокрыми кудрями, с жестокого ночного похмелья и одновременно уже навеселе, она казалась столь прекрасной и соблазнительной, что у невзрачной круглолицей Анны свело судорогой челюсти – то ли от зависти, то ли от терпкого гранатового сока.
– Анька… старая крыса…