Шрифт:
Поколебавшись немного, делаю ещё один безумный поступок на сегодня – хотя что-то мне подсказывает, это только начало, и их теперь будет много.
Просто мне смертельно захотелось. Ложусь рядом. На самый край постели, боком, чуть ли не падаю… места мало, и я почти касаюсь тела лежащего рядом мужчины. Почти – но не хватает решимости преодолеть оставшиеся дюймы. Только его лихорадочный жар достигает меня, словно я улеглась рядом с бушующим костром. Такая близость опаляет кожу, сводит с ума, заставляет сердце срываться в безумный ритм. Начинает кружиться голова. Словно я на краю обрыва. И невольно жду, что из кипящей тьмою бездны ко мне протянутся сильные руки, чтобы схватить и утянуть за собой туда, где бесконечное падение ничем не отличимо от полёта.
Но Бастиан по-прежнему не шевелится и не делает попыток придвинуться ближе.
Такая разительная перемена с тем, как он вёл себя раньше, что мне становится страшно. Неужели сломалось что-то важное, и прошлого уже не вернуть?
Вдруг понимаю, что злюсь на саму себя. Сколько можно быть такой трусихой? Если уж что-то решила, хватит колебаться. И дурой набитой быть тоже хватит.
Из всех возможных вариантов объяснений его действий теперь я стану выбирать правильные.
Он просто отчаянно боится снова меня напугать.
Он как человек, ступающий по тонкому льду. Ещё один неверный шаг – и смерть.
Я должна доказать, что отныне собираюсь стать ему надёжнейшей в мире опорой.
Тихо двигаюсь к нему ближе, прижимаюсь всем телом, дрожа, утыкаюсь лицом в плечо.
– Я замёрзла. У тебя холодно. Обними, пожалуйста.
Он хрипло выдыхает моё имя. Меня окатывает волной его эмоций – тоска, отчаянная жажда, неверие… надежда.
Только теперь Бастиан поворачивается ко мне на жалобно скрипнувшей тощей постели, тянется, обнимает обеими руками и прижимает к себе. Выдавливает из себя несколько слов. Но сколько же стоит за этими словами! Для нас обоих.
– Мэг… прости. Больше – никогда. Веришь?
Я зарываюсь лицом ему в рубашку, губами ловлю вкус кожи в распахнутом вороте, жмусь ладонями к широкой, бешено вздымающейся груди.
– Нет... Но мне всё равно. Потому что я и правда вернулась навсегда.
В этот момент мне становится невероятно тепло и спокойно.
Как хорошо, оказывается, быть кому-то жизненно необходимой! Как хорошо, когда находишь, наконец, человека, который жизненно необходим тебе. Потому что только теперь осознаю, что всё это время вдали от мужчины, которого люблю, я тоже медленно умирала внутри.
Люблю.
Люблю.
Я его люблю.
Минута течёт за минутой, они сливаются в часы, мы не замечаем бега времени, мы вплавлены друг в друга.
Дыхание Бастиана постепенно выравнивается. Я больше не слышу хрипов. И кажется, кожа его перестаёт быть такой ненормально обжигающей. Лихорадка отступает.
От всех этих переживаний я так устала, что сама не замечаю, как проваливаюсь в сон. Хотя даже во сне чувствую, как Бастиан сжимает меня так, что возможно, сломает мне пару рёбер.
Но я засыпаю невозможно счастливой.
Кажется, я все-таки сделала самый правильный за всю мою жизнь неправильный выбор.
9.21
Предощущение рассвета как обычно меня будит. Тело очень быстро вспомнило старые привычки.
Просыпаюсь нехотя – давно уже привыкла, что днём не ждёт ничего хорошего, только хмурая беспросветность, и я всегда пыталась как можно дольше удерживаться на границе со сном. Ведь только во снах я снова была с ним.
Ворчу недовольно и потягиваюсь всем телом…
Об что-то очень горячее потягиваюсь, если так рассудить. И тесновато как-то. Королевская постель во дворце Саутвинга таких гигантских размеров, что там на десять меня места хватит. А тут ни рукой, ни ногой толком не двинуться…
Стоп.
Распахиваю глаза и встречаюсь с двумя чёрными безднами других глаз.
Кажется, ночью Бастиан встал незаметно и зажёг свечи.
Потому что я наконец-то могу видеть его лицо.
Он лежит рядом, по-прежнему крепко обнимает и смотрит на меня – смотрит, будто не спал всю ночь и всю ночь вот так смотрел. Я бы не удивилась, если оно так и есть. Смотрит, как умирающий от жажды в пустыне путник впивается взглядом в далёкий оазис на горизонте.
Я сама принимаюсь жадно ощупывать его взглядом.
Господи, исхудал ещё сильней, бедный! Просто скелет здоровенный, бледный как смерть.
Но с него по крайней мере сняли оковы – наверное, он был слишком слаб, и к нему проявили хотя бы каплю милосердия.
Особенно пристально всматриваюсь в лицо. С облегчением вижу, что во взгляде Бастиана нет того пугающего чернильного мрака. Нет одержимости. Нет тьмы по ту сторону. Это и в самом деле он.
Черные глаза медленно опускаются вниз по моему лицу, чертя жгучие дорожки на коже. Останавливаются на губах.