– Скажу совсем откровенно, я даже жить буду у Голди, пока не найду собственную квартиру. Комнаты отдельные!

Смотрю на тебя скептически.

– Я с ней не спал, – твердо заявляешь ты. – И не планирую.

– Не думаю, что все, кто с ней спал, заранее это планировали. Она как большой блондинистый паук.

– Кажется, я слышу нотку ревности?

– Ревности? – одариваю тебя холодным взглядом. – Я помолвлена с одним из самых завидных женихов Нью-Йорка.

Ты встаешь, подходишь к раскрытым дверям и, сунув руки в карманы, смотришь на залитый дождем двор перед конюшней.

– Когда я говорил о браке по расчету, я имел в виду Тедди. Сказать вам, почему?

– Меня не интересует, что вы думаете о моем женихе.

– Вы боитесь того, что можете услышать? Боитесь, что я окажусь прав?

– Я не боюсь ничего из ваших слов.

– Неужели?

Внезапно ты снова оказываешься прямо передо мной, и я напрягаюсь из-за внезапной близости. Хочется увеличить дистанцию, но деваться мне некуда – если только нырнуть под твою руку и выбежать под дождь. Вместо этого я откидываю голову и смотрю в твои спокойные ясные глаза.

– Да.

– Даже если я скажу, что хочу вас поцеловать?

Ты не ждешь разрешения, но я даю его, когда твои губы смыкаются с моими. И, когда мое тело прижимается к твоему, мне приходит в голову, что мы с тобой шли к этому с самого начала. Что тихий огонек, который вспыхнул, когда я впервые тебя увидела, однажды переметнется сюда и застанет меня врасплох. И если я дам ему шанс, он охватит меня пламенем. А я не стану сопротивляться.

«Вот так это должно быть», – думаю я, когда наше дыхание сливается воедино, а внутри все плавится.

Вот так. Вот так. Вот так.

5 сентября 1941 г. Уотер-Милл, Нью-Йорк

Есть сто причин не поцеловать тебя, тысяча, миллион, но я не могу вспомнить ни одной из них, когда твои глаза встречаются с моими. Твои губы так близко, твое дыхание учащается, у основания горла пульсирует крошечная жилка, неистово, как у птицы.

Я жду и почти надеюсь, что ты отстранишься, тем самым избавив нас обоих от хаоса, который мы собираемся устроить. Вместо этого ты отдаешься поцелую с такой захватывающей полнотой, что я уже не знаю, кто из нас дающий, а кто берущий. Растворяюсь в этом ощущении и твоем вкусе, в потребности, от которой я пытался себя отговорить, как только тебя увидел. Однако все уже свершилось, назад дороги нет, и сама мысль об этом ошеломляет меня, пока наши губы все дальше ищут и находят, поддаваясь друг другу.

Это совсем не входило в планы, трудно поверить, что я позволил себе такую безрассудность. Часть меня – та, что еще способна к рациональному мышлению, – почему-то уверена, что для тебя это внове, что ты никогда никому не уступала подобным образом. Мысль глупая, какая, подозреваю, рождается под действием морфина, введенного в вену. Вот бы эта эйфория длилась вечно… Но ей неизбежно должен прийти конец – и так оно и случилось.

Даже сейчас, спустя столько лет, не могу сказать, кто из нас наконец очнулся и прервал поцелуй. Хотелось бы думать, что это был я, но представить это трудно.

Тот поцелуй повлек за собой такое, о чем я не мог и мечтать. А затем – невыносимую потерю. С первого момента, с первых слов ты увлекла меня, как течение реки, и, не успел я опомниться, занесла так далеко в море, что я с головой ушел под воду. И ты дала мне понять, что это чувство было взаимно.

До сих пор не понимаю, как ты могла так меня целовать – будто готова отдать мне все на свете – и при этом сохранять холодную голову. Или, возможно, ты уступила течению в тот первый миг, как и в последующие моменты слабости. Вероятно, лишь позже, когда начал стираться эффект новизны, и ты осознала, что у тебя может быть со мной, а что нет, ты стала смотреть на вещи иначе.

Конец ознакомительного фрагмента.