– В тот вечер, когда мы встретились… – говоришь ты, а затем добавляешь: – …в отеле «Сент-Реджис»… – словно мне нужно об этом напоминать. – Мы говорили о книгах, о Хемингуэе, Диккенсе и Бронте, но вы и словом не обмолвились, что тоже пишете.

– Потому что я не пишу! – Прозвучало слишком напористо, и я смягчаю тон: – То были всего лишь детские причуды, из которых вырастаешь. Знаете, как бывает, когда увлекаешься чем-нибудь так страстно, что на какое-то время полностью этим захвачен, а потом раз – и все кончено.

– Что же произошло?

Вздрагиваю от неприятных воспоминаний. Но ты смотришь на меня так внимательно, так пристально.

– Миссис Кавано, – отвечаю я наконец. – Она забрала у меня одну тетрадь и показала отцу. Там было… В то время я подражала Сафо. «Краснеющее яблоко, несобранное, забытое». Я понятия не имела, что все это значит, да и не особо интересовалась. Меня привлекали сами слова, их ритм, боль, которую они передавали. Мне хотелось как-то переписать их по-своему, поэтому я начала экспериментировать, пытаясь подражать этому прекрасному лиризму. Отец пришел в ярость. Назвал мои сочинения «грязью». Велел отдать ему все тетради, а потом при мне выдернул из них все страницы и разорвал в клочья. После чего вообще запретил читать любые стихи. Некоторое время я держала под кроватью дневник и продолжала писать, но сестра нашла его и донесла. Вот так завершилась моя поэтическая карьера.

– Сколько вам тогда было?

– Четырнадцать. Или пятнадцать.

– С тех пор вы ничего не писали?

– Нет.

– А почему бы не взяться снова?

Пожимаю плечами и отвожу глаза.

– Нет смысла.

– Но вам ведь есть что сказать?

– Вовсе нечего.

– Вот уж не верю.

– Я не такая, как вы, – говорю я ровным голосом, пока этот странный сеанс признаний не зашел слишком далеко. – У меня нет глубины. Нет… содержания, думаю, так бы вы это назвали. Если не считать содержанием мой трастовый фонд. Я не из тех, кто путешествует по миру в погоне за мечтами или выступает на конгрессах, как ваша подруга Голди. Когда-то я воображала себя такой, но быстро разочаровалась в подобных идеях. Я именно та, какой вы меня увидели, когда спрашивали о лошадях… Избалованная дочка богатого человека, привыкшая получать все, что захочет.

– А цена за это – послушание?

Выдерживаю твой проницательный взгляд, словно бросаю этим вызов.

– Не жалейте меня.

– И не думал. Каждый из нас делает свой выбор: бизнес, политика, брак по расчету. Люди называют это компромиссом.

– И у вас с Голди то же самое? – спрашиваю я, отчаянно желая переключить внимание на тебя. – Компромисс?

Ты вздыхаешь.

– Опять Голди. Ладно, спрашивайте. Что вы хотите узнать?

– Вы двое…

– …любовники? – заканчиваешь ты. – Не нужно стесняться. Я рад поделиться всеми пикантными подробностями. Только будьте готовы, они довольно мрачные.

Сижу очень тихо, решив не выдавать своей реакции, даже если подробности меня шокируют.

– Правда в том, что мои отношения с Голди… – Ты делаешь паузу, потирая подбородок. – Как бы сказать поделикатнее? Носят финансовый характер.

Забыв о своих намерениях, вытаращиваю глаза.

– Вы берете у нее деньги? За… Нет. – Я поднимаю руку. – Не важно. Даже знать не хочу.

– Бог мой! Да у вас грязные мысли, не так ли?

– У меня? Вы же сами…

Ты ухмыляешься, как будто я сказала что-то ужасно смешное.

– Она сейчас покупает новый журнал и предложила мне стать автором колонки. Зарисовки о жизни. Социальные темы. Не совсем Хемингуэй, но какой-никакой заработок, пока не появится что-то получше. И мне придется общаться с американской молодежью, вот как вы. Кто знает, возможно, я даже получу одну-две оплачиваемые командировки по стране.

– А как же насчет романа, который, как вы говорили, однажды опубликуете? Когда это произойдет?

Теперь твоя очередь отвести взгляд.

– Боюсь, до этой мечты пока далеко.

– Нет времени?

– Нет пульса.

– Что это значит?

– Что в сюжете пока отсутствует жизнь. И пока я не придумаю, как его реанимировать…

– …будете писать очерки о жизни и сопровождать своего босса на светские мероприятия?