От твоих слов у меня загорелись щеки.

– Вы думали обо мне?

– Не скромничайте. Вам это не идет.

– Мы едва знакомы, – напоминаю я почему-то дрогнувшим голосом. – Откуда вам знать, что мне идет?

– Я хотел бы это исправить.

Пытаюсь скрыть волнение за нервным смешком.

– Ну если я Белль, то как же звать вас? Хемингуэй, наверное? Или Хеми?

– Мне все равно. Главное, зовите.

Отвожу взгляд. Ты флиртуешь со мной, и мне это нравится. Возможно, даже чересчур. Делаю шаг назад, но твоя рука легонько касается моей.

– Не уходите. Пожалуйста.

– Зачем вы приехали? – спрашиваю я прямо. – Чего вы хотите?

– Я же сказал – чтобы поговорить. Я думал, нам удастся поболтать во время езды, но можно обойтись и без лошадей.

Ты идешь обратно к открытым дверям конюшни, берешь там пару деревянных табуретов, ставишь их возле дверного проема. Я с раздражением наблюдаю, как ты вешаешь шляпу на ближайший гвоздь, садишься на один из табуретов и ждешь – с видом мужчины, привыкшего добиваться своего. Вопреки здравому смыслу я сажусь рядом.

Ливень усилился, и вокруг нас будто задернули плотный серый занавес. Только ты, я и шум дождя по крыше. Все мои чувства вдруг обострились, каждый нерв напряжен.

Ты улыбаешься, пытаясь меня обезоружить.

– О чем будем говорить?

Я смахиваю с рукава воображаемую ворсинку.

– Вы сами предложили, вот и задавайте первый вопрос.

– Хорошо. Расскажите мне о своем детстве.

Я озадаченно моргаю.

– О детстве?

– Хочу узнать про вас все. Вы заплетали волосы в косички? Кто был вашим первым мальчиком? Вам нравилось в школе?

– Кос не было, – отвечаю я, хотя понятия не имею, почему тебя это волнует. – И имени первого мальчика я не помню. А вот школу я терпеть не могла. Хотя нет, не саму школу. Мне не нравились девочки из моего класса. Как и директриса, миссис Кавано, которая меня невзлюбила за то, что я задавала слишком много вопросов и выводила каракули во время уроков.

– Каракули?

– На полях в школьной тетрадке.

– Писали имя своего мальчика?

– Стихи, – отвечаю я коротко.

– Вы сочиняете стихи?

Ты заметно удивлен. Да я и сама удивилась. Много лет не вспоминала о тех глупых стихах, которые сейчас вдруг пришли мне на ум.

– Все девочки так делают. Пишут дурацкие стишки о своих чувствах.

– Любовные поэмы?

Смеюсь, но сразу останавливаю себя, чтобы ты не принял мой смех за флирт.

– Что я могла тогда знать о любви? Нет, я писала всякую чушь. Чепуху о птице в клетке, которая мечтает вырваться на волю, взмыть в небо над городом и улететь далеко-далеко. Еще одно о том, как заблудилась в лабиринте из кустарника. Живая изгородь росла все выше и выше, и я не могла найти выхода.

– Глубокая вещь.

– Это был вздор, как говорят по вашу сторону океана. Но в то время я обожала поэзию. Читала все, что попадалось под руку, иногда – неприличное для девушки моего возраста. Я была убеждена, что, когда вырасту, стану Элизабет Барретт Браунинг.

Ты так пристально рассматриваешь мое лицо, словно что-то в нем ищешь.

– И когда вы собирались мне об этом рассказать?

Вопрос кажется странным, такой обычно задают человеку, которого знают много лет.

– В смысле – когда? Мы ведь только недавно познакомились.

Твои губы изгибаются в чувственной улыбке.

– Я постоянно забываю.

Не знаю, как тебе это удалось, но теперь ты как будто сидишь ближе. Мир словно сжался вокруг этой двери, и остались только мы с тобой, наши голоса и грохот дождя. И все же, поморгав, я вижу, что твой табурет стоит ровно там, где ты его изначально поставил. Опускаю глаза и смотрю на свои сапоги.