В поезде я не смог побриться. С раннего утра перед туалетами выстроилась очередь. А у своего коллеги я не решился одолжить бритву.

Заснуть в поезде тоже не удалось: нервное возбуждение не оставляло меня. Кроме того, три чашки кофе «экспрессо», выпитые на римском вокзале, произвели свой эффект. Итак, решено. Ничего не говорю Толстяку, быстро заезжаю к себе домой, бреюсь. Доложу ему позже.

Поездка с Лионского вокзала до площади Бланш показалась мне слишком долгой. Но вот, наконец, и улица Лепик, ярко освещенная солнцем. Знакомое оживление на родной улице согрело мне сердце. Я радостно поприветствовал зеленщиков с их повозками, наполненными до краев свежими овощами и фруктами, закупленными на Центральном рынке. Как это здорово снова оказаться среди своих! В приподнятом настроении я бодро взлетел на свой шестой этаж.

Кошмар! В коридоре у ножки телефонного столика стоял открытый чемодан. В квартире горел свет. Из кухни, которая одновременно была и ванной комнатой, доносился шум воды. Я толкнул дверь… Марлиз вернулась!

Марлиз — единственная, прекрасная, лежала в ванной, заполненной до краев густой душистой пеной. Увидев меня, она нахмурила брови:

— Откуда это ты свалился такой хороший?

Опять все по-старому. Стоило мне только показаться в доме, как нужно предоставить отчет о том, как жил… Я неподвижно стоял на пороге и думал: сразу закрыть дверь или нет. Но профессиональные навыки спасли меня и на этот раз. Я ответил вопросом на вопрос:

— А ты?

Марлиз сразу напустила на себя самый скучный вид: — Я была у мамы… В Коррезе без конца шел дождь. Я пробыла там только два дня… И потом без тебя…

Ну что же, неплохо. По крайней мере, нежные слова признания. Я почувствовал прилив мужской гордости. Первый шаг сделан с ее стороны. Поэтому мне осталось только одно: нежно поцеловать ее в губы.

Но, к сожалению, у меня не было больше времени, чтобы более достойно отпраздновать наше примирение. Четверть часа спустя, свежевыбритый и причесанный, я ждал приговора Марлиз. Мне пришлось рассказать ей, что по служебным делам я вынужден был побывать на Сицилии, где я смог получить ценные сведения.

— Торопись, ты должен доложить Вьешену. Ты не сможешь все сделать один!

Ровно в десять часов я пересек порог Главного управления полиции. Предварительно центральная справочная служба городской телефонной сети, расположенная па улице Анжу, сообщила имя нужного мне абонента: Суберта Франсис, промышленник, проживал по адресу: бульвар Сюше, 173. У американцев был неплохой профессиональный нюх: Рокко действительно был связан с Лан густом!

В шуме и духоте телефонного узла прибор-самописец упорно бездействовал. Я внимательно осмотрел каждый на моих ногтей: не осталось ни одного не искусанного до крови. Я не смог заменить сигареты на жевательную резинку, как мне это посоветовали… А в это время внизу в служебном «ситроене» сидел Крокбуа, умиравший от скуки и уже готовый от нетерпения уехать отсюда даже на одних покрышках, в чем он был большой специалист.

— Ну, что у вас?

Уже шестой раз Вьешен звонил мне на телефонный узел. Старшая смены стала поглядывать на меня с подозрением.

— По-прежнему ничего, шеф. У меня мысль!

Я часто вспоминал о нашей встрече в кафе «Клюни» на бульваре Сент-Жермен, когда Толстяк хотел направить осведомителя к убийце Эмилю Бюиссону в ярко-красной «симке», скрытой большим рекламным щитом ежедневной вечерней газеты. Или вспомнить его предложение, когда мы работали в местечке Крей департамента Мез, в результате чего Жирье просочился у нас среди пальцев…

Поэтому в ответ я пробормотал нечто нечленораздельное.

— Вы растеряны, Борниш?

— Нет, слушаю вас, шеф.

— Вы останетесь там, где находитесь. Я еду к Лангусту. Уже сейчас легко предвидеть его реакцию. Он будет предупреждать своих друзей. Таким образом, мы получим фамилии и адреса его собеседников… Возможно и Мессины. Надо действовать решительнее.

Задумка Толстяка поставила меня, как я это и предполагал заранее, перед трудным выбором: или прямо заявить ему, что он несет чушь, или провести операцию, несмотря на серьезный риск.

Именно в этот момент, когда я открыл рот, чтобы ответить ему, цилиндр прибора-самописца начал вращаться.

«Подождите минутку…»

Я устремился к прибору, сразу нацепив наушник на ухо. Мое дыхание заглушило звонкие щелчки. На бумаге появились штрихи… Я начал их считать. Штрихи продолжали появляться на бумажной ленте. Затем раздался последний щелчок. И сразу же раздался высокий голос с прерывистой интонацией: «Начало четвертого сигнала соответствует тринадцати часам». Разочарованный, я вернулся к телефону на рабочем месте старшей телефонистки.

— Шеф, это были «говорящие» часы… — Цилиндр остановился. Я продолжил:

— Ваша идея хороша, но если Лангуст предупредит Мессину о вашем визите, не пользуясь своим телефоном, то все пропало!

И вдруг совершенно неожиданно я выдвинул свою версию:

— А что если Рокко живет у Лангуста?

Раньше мне это в голову не приходило. И я рьяно бросился преодолевать различные бюрократические формальности — нужно было согласовать организацию наружного наблюдения за домом на бульваре Сюше.