Потом, когда подросток, наконец то, пришел в себя, то рассказал, что от голода они не сильно страдали, в погребе оставался запас репы. Ею и питались всё то время, что провели внизу. Главной проблемой была жажда, ведь вода, которую успели захватить с собой, когда спешно прятались, закончилась два дня назад.

На вопрос, как парнишка, сидя в подполе, узнал, что именно два дня, а не три-четыре, тот ответил, что отсчитывал время по, проникающим сквозь узкие щели меж досок, скудным лучикам света.

— Наутро сошёл туман, мы и решили, что кончилося всё. А вышло так, что тогда всё только начиналося! — продолжил паренек, отставив в сторону пустую кружку и принимаясь за еду.

Наверняка, сама по себе вкусная, Демьянова стряпня, сейчас, вместо, за столько дней, опостылевшей сырой репы, кажется ребятишкам настоящей пищей богов. Вон как наворачивают! Сам Демьян, кстати, отсел с малышами подальше, навалив каждому по полной миске и что-то им там рассказывал. Причём, судя по довольным мордашкам близнецов, ладить с детьми у вечно хмурого детины получалось на порядок лучше, чем у меня. Да уж, то с него слова не вытянешь, то заливается вон, соловьем. Ну да ладно, пускай болтает, не нужно таким крохам слышать подробности описываемых подростком зверств, произошедших в их родной деревне.

Подростка, кстати, звали Даниил. Малыши-близняшки были его родными братом и сестренкой. Зосим и Забава — такие у них были имена.

После того, как туман сошёл и все вздохнули с облегчением, было ещё почти два дня более-менее спокойной и почти привычной жизни. Люди в деревне продолжали заниматься своими делами, правда, некоторые то и дело начинали странно себя вести, у кого-то ухудшилось самочувствие, случилось несколько ссор, одна драка, один несчастный случай, когда на одного из участников строительства избы уронили бревно, сломав при этом ногу. Но все эти события показались мелочью и ничего не значащей шелухой на третий день, когда люди начали терять разум и бросаться друг на друга. Причём бросались не с кулаками, а с зубами. Словно оголодавшие звери, набрасывались и грызли, и отрывали плоть и жрали! Сосед бросался на соседа, муж на жену, отец на сына, мать на дитя.

Вначале попытались изолировать превратившихся в людоедов поселян, но очень скоро это дело вышло из-под контроля, потому как многие из тех, кто поначалу был нормальным тоже начали сходить с ума. Там уж взялись за мечи да топоры, чтобы дать отпор сумасшедшим каннибалам, но сохранивших разум оставалось уже слишком мало и некоторые из них могли в любой момент и сами превратиться в людоедов.

Так что Дмитрий — отец рассказавшего нам всё это парнишки и малышей, а также их мать — Феврония, решили запереться в родной избе вместе, всей семьёй. Как решили, так и сделали.

Поначалу всё шло не так уж и плохо, хотя на тот момент Даниилу и казалось, что хуже уже и некуда. Отцу, правда, пришлось ударить топором дядюшку Ивана, их двоюродного дядю, который пытался влезть к ним через окно. Но, как объяснил детям папа Дмитрий, то ведь уже не дядя Иван был, а потерявший разум людоед. Ещё несколько соседей по посёлку пытались забраться в дом через окна, но всех ждала похожая участь. В дверь тоже долбились, но засов пока держал.

Самое страшное случилось, когда их родная мама, их мамулечка, всегда такая ласковая и добрая, вдруг кинулась сзади на отца, кусая его за плечи и шею. Отец отбросил её от себя, а та внезапно рванулась к малышам, вытянув руки и рыча, как зверь. Тут уж папе Дмитрию пришлось её остановить, свернув шею, а потом, на всякий случай, отрубив и голову, никто ведь не знал, в кого обращаются те, кто разум теряет и как их убить окончательно.

Тогда-то папа Дмитрий и сказал Даниилу взять с собой еды и питья, и забираться, вместе с малышами, в погреб. Зосим с Забавой не хотели в подвал, ревели до истерики, так они боялись этого места. Но и папу, отрубившего маме голову, залитого с ног до головы своей и чужой кровью, они тоже боялись. В погреб сбросили одеяла, чтобы не мёрзнуть. Взяли с собой еду и питье. Обливаясь слезами, расцеловались с папой и спустились вниз, после чего папа закрыл люк сверху крышкой, отчего сразу стало темно. Напоследок отец вручил Даниилу копье, крепко-накрепко наказав, что бы не случилось, сидеть тихо и беречь малышей. Потом он накинул на крышку сверху половичок, от чего стало ещё темнее. Лишь по краю, у самой двери, сквозь щели в полу, просачивались тончайшие струйки дневного света, падающего из частично забитого досками, окна. Дальше папа двигал что-то тяжелое, громыхал чем-то. Как оказалось, именно тогда он поставил сверху сундук, чтобы спрятать там самое ценное — родных детей.

С одной стороны, конечно, правильный поступок. Но с другой… Ведь, не появись мы здесь по счастливой случайности, да и если бы не это мое, так вовремя включившееся, странное рентгеновское зрение, ребятишки так и остались бы заживо погребенными под этим тяжеленым сундуком. Сами бы они его и на миллиметр не сдвинули, так и умерли бы, бедняги, от голода и жажды. До ужаса несправедливо бы вышло, особенно после того, как те остались единственными, кто пережил страшные события, произошедшие в деревне.

Да уж, а я то, дурак, про каких-то пленников подумал!

Видимо, пряча в подпол детей и наваливая тяжестей в, поставленный на крышку люка, сундук, их отец боялся не только того, что, тарабанящимся в дверь, тварям удастся прорваться в дом, но еще и того что и сам он может превратиться в такое же кровожадное чудовище.

Правда, по словам Даниила, за себя тот опасался зря. Ещё целую ночь они слышали, что отец оставался жив и сохранил разум. Всю эту ночь их папа Дмитрий продолжал наверху оборонять родную избу от периодически заглядывающих тварей. А утром раздался какой-то совсем уж страшный рев, потом треск ломаемого дерева и, ворвавшиеся одержимые растерзали папу Дмитрия.