А может быть я просто устала.

— Первый раз это было странно, — усмехнулась я своим мыслям, — вспомнить, когда я на самом деле встретила вас двоих первый раз. Ты знаешь, что у людей есть представление, больше легенда, что когда встретишь вампира — сразу поймешь? По его некой темной ауре, что окружает его. Словно загубленные им души предупреждают живых об опасности? Всю жизнь считала, что это полный бред. Нет, конечно, когда работаешь с вами, изучаешь, то со временем начинаешь более менее определять, вампир ли перед тобой. Больше по движениям тела. Чем опытнее, чем взрослее вампир, тем он более плавный, осторожный. Незаметный, как хищник, что уже ни один раз загонял свою жертву. Смертельная грациозность, подавляющая уверенность. Это, кстати, очень хорошо объясняет и то, почему вы так легко очаровываете людей. Исходящая от вас сила и мощь, — я сжала губы и закрыла глаза, пытаясь сформулировать мысль, — она поражает. Но когда ко мне вернулись воспоминания… Ты можешь мне не верить, но с самой первой встречи, в моем детстве, там, на рынке, я знала, кто такой Самсон.

Тяжелое, давящее чувство сковало горло, а мне пришлось несколько раз быстро моргнуть, чтобы не позволить так часто звучащему имени вампира утащить меня в обитель собственных страхов. Недавно тщательно вымытый мною пол снова был покрыт кровавой крошкой, что видимо осыпалась с моих волос и тела, а местами ржавыми разводами. Да, неплохо бы самой помыться, но выйти из кухни на долго я не могла себе позволить.

Почему-то мне казалось, что стоит переступить порог и задержаться на одну секунду, как обратно можно будет не возвращаться.

— Нет, конечно, я тогда не понимала, что это значит, но вот эта аура. Он смотрел, а сквозь него словно кричал каждый убитый им человек. Безумный холод, который сковывал все изнутри, добираясь до кончиков волос. Он был словно самой смертью. Да, это странно так думать сейчас, но если вернуться снова, в тот день… Меня будто предупреждали, что сделает этот пугающий взрослый с моей жизнью. И дальше, куда не посмотри, каждый день, когда я его видела — всегда хотелось спрятаться и убежать. А я, дура, принимала это за слабость. Если честно, я до сих пор не понимаю, как ты смог силой своего внушения убить во мне этот животный первобытный страх перед ним.

Осторожно потянувшись, я поднялась на ноги, шаркая к чайнику.

— Я не знаю, почему сейчас это тебе рассказываю, честно. Но мне так будто легче. Надеюсь, что и тебе тоже, — вытащив кружку, я засыпала сахар, от рассеянности просыпая его, — да и ты не все знаешь. В тот день, когда я попросила тебя стереть мне память, это было не совсем мое желание, Вагнер. Самсон пришел ко мне. Не я сама нашла в архивах факт о смерти своих родителей. Мне на порог за пару часов до твоего прихода принес их Самсон. И выманил меня из квартиры. Знаешь, в чем был он искусен? Хотя ты знаешь, точно. Сила его внушения была совсем не в том, чтобы переписать твою память с нуля, заставить что-то сделать. Нет. Он находил в тебе зерно сомнений и взращивал его. Извращал, доводил до максимума. Поэтому это внушение было так сложно заметить, — я смотрела на горящую лампочку на чайнике и сжимала столешницу, — я бы простила тебя тогда. В тот момент, когда я держала в руках папку, я помню, что простила тебя.

Чайник упорно не закипал, а собственные слова будто решили меня дара речи. Когда думаешь про себя, это не звучит вот так. Так громко, так эгоистично.

— Я догадалась. Тогда я догадалась обо всем, но это стало не важно. Самсон воззвал к тому, что ему было нужно и отодвинул проблемы всего мира на задний план, выведя вперед меня. У меня до сих пор стынет кровь в жилах, когда я понимаю, что пока я сидела с тобой на полу и просила стереть мне память, я уже тогда знала, кто такой Самсон. И наплевала на это. Я послала весь мир подальше из-за боли, которую испытала еще в детстве. Все дорогие мне люди, многие другие. Весь этот ужас и кошмар. Я все могла прекратить в ту ночь, если бы у Самсона не было, что во мне взращивать. Если бы я не была конченой эгоисткой, Вагнер. Если бы я не стала мыслить, как вы, он бы не смог, — пар вырвался из чайного носика, каплями оседая на поверхности кухонного шкафчика.

Слез не было. Будто вся влага вышла, словно из этого чайника, за столько лет.

— Я ненавижу тебя не потому что ты убил моих родителей, Вагнер. И даже не за то, что ваши игры сделали со мной. В конце концов это и есть ваша суть — движение к цели. Мои родители, — кипяток брызнул мне на руку, и я отвлеклась, быстро запихнув руку под кран с ледяной водой, — ведь если задуматься, именно их смерть придала смысл их жизни. Даже мой неродившийся братик. Я храню их в своих воспоминания, в ПМВ их помнит каждый, кто даже не знал. Словно только смерть определяет, а насколько же ценна была твоя жизнь. Не любовь. Страх, боль, смерть и ненависть. Вот что заставляет нас жить вечно, Вагнер. Я вижу Самсона повсюду. Я вижу его каждый раз, когда смотрю в зеркало. Потому что я никогда не смогу отпустить этот ужас. Потому что он увековечил себя внутри всех нас тем ужасом, что творил веками. Да, он мертв и больше никому не сможет причинить боли, но разве это настолько важно? Сколько вампиров восстанет под флагом с его именем? Самсон. Даже умерев, он продолжит нести смерть. Поэтому, Вагнер, я ненавижу тебя за другое. Я ненавижу тебя за то, что среди сотней возможностей убить меня, ты не использовал ни одну из них. Ведь тогда в этом бессмысленном существовании появился хоть какой-то смысл.

Теплая чашка приятно согревала руки, но даже аромат чая не мог остучаться до засыпающего сознания.

— Нам нужна еще кровь, — я потерла глаза и широко зевнула, — и помощь.

Только вот если мои догадки верны, есть не так много людей, к которым за этой самой помощью я могу обратиться.

— Хорошо, что я сошла с ума гораздо раньше, иначе бы свихнулась, пока тут убиралась.

Похоже за прошедшее время я уже привыкла к тому, как сейчас выглядит Вагнер. Хотя и казалось, что к этому просто невозможно привыкнуть. Или просто устала настолько, что не могла больше реагировать. Голова трещала.

— Эй, ты здесь? — повернулась я, внимательно разглядывая Вагнера.

Конечно, у вампиров совершенно другое восприятие боли. Особенно у тех, что живут веками. Скажем так — они с болью на короткой ноге. А Вагнер… Ну чего с ним только не происходило за его долгую жизнь. Только вот вряд ли вот такое. Кровавый след вокруг тела Вагнера я не отмыла, боясь причинить ему боль еще большую, чем сейчас он испытывает. Я лишь надеялась, что он бессознания и ничего не чувствует.

Только вот осторожно приподнятый вверх дрожащий палец говорил об обратном. В сознании. Ни говорить, ни шевелиться — он не мог ничего, заключенный в собственном теле, как в тюрьме постоянной агонии.