Исходя из рассказов отца, Сокол начал идти по пути вновь появившихся ниточек, каждая из которых неизбежно обрывалась. Каждая. Кроме одной.

Сокол не показывался на глаза ни Орлам, ни Регине. Но постоянно следил за ними. Чаще с какого-нибудь отдалённого дерева или крыши многоэтажки. О, его зрение было огромным преимуществом в этом деле! Нет, он не терял их из виду.

Да, дорогие ему люди, сами того не подозревая, продолжали присутствовать в его жизни. Так могла ли старая дружба, когда-то настолько крепкая, что она в буквальном смысле поборола законы природы, научив зверей летать, исчезнуть навеки? Неужели всё стёрлось, не оставив следов?

Обдумывая это, Сокол наблюдал, как Орёл обивает заснеженные ботинки о ступени разбитого крыльца, прежде чем зайти в подъезд с затёртым пакетом в руках. Он увидел, как в комнате загорелся свет, как в окне показался знакомый широкоплечий силуэт.

Он наблюдал, как в другом строении точно так же зажёгся свет. И как другой знакомый силуэт начал мелькать за окном.

Нет… Время едва ли окончательно стёрло следы тех лет. Они живы в памяти отца. Значит, они живы в памяти непосредственного участника событий времён молодости Мормагона.

Соколу был нужен Вас.

Сокол

2001

–Я видел твоего отца у родителей. Мы пересекались несколько раз, – сказал Павел, когда за окном уже стемнело. – Он…

–Постарел.

–Нет, я не это хотел сказать. Он что, сложил крылья?

–Не летал ни разу с момента переселения в город, – кивнул Сокол.

Немного помолчав, она добавил:

–Когда отец узнал от меня про твоих родителей, он сразу же направился к ним. А когда вернулся, был спокойным и будто бы даже счастливым. Он тогда сказал фразу, которую я не могу забыть: «Не подвели меня мои чувства. Я действительно не имею права летать».

Павел долго всматривался в лицо друга, пытаясь считать что-то ведомое только ему.

Подбородок вожака был упрямо выдвинут вперёд, а ладони, лежащие на столе, сжались в кулаки.

–Я отомщу ему. Видит небо, он поплатится за всё.

Какое-то время все сидели молча.

–Они не вернутся, – очень тихо сказала Регина. – Родители не вернутся сюда. Не захотят здесь жить.

–Я знаю, – спокойно ответил Павел и щёлкнул кнопкой выключателя. В отличие от Регины, он практически не видел в темноте. Благо, пару недель назад Герман и Потап закончили работу с электричеством в поселении, чему те из птиц, что решились вернуться, были крайне благодарны.

Сокол

2001

Меня мало интересовало восстановление поселения. В сущности, для меня было абсолютно очевидно, что восстанавливать там нечего. Что было-то давно мертво. Из праха и костей живого дыхания не создашь.

Павла я не боялся. Хотя и не был уверен в том, кого увижу перед собой. Готовил себя, что его больше нет. Что будет кто-то другой. Нужный всем им. Но другой.

И я ошибся. Но даже при таком раскладе не хотел туда возвращаться. Тем больнее было смотреть на родителей, счастливо последовавших за Орлом.

Я просто не мог им сказать, что не верю. Люди, державшие в руках наш мир, допустили его разрушение. Развалили его, как карточный домик. Совершенно бездарно. И теперь эти самые люди преданно вернулись на руины со смехотворной верой в груди, что всё можно восстановить.

Однако я не мог не восхищаться этой верности своим принципам. Старшие Орлы горем были придавлены к земле, младшему же срезали крылья. Что ж, мои старики без колебаний сложили свои. С ТОГО дня ни отец, ни мать не раскрыли крыльев.

От всего этого пахло сумасшествием. Этот запах был гораздо сильнее, чем тот, что Павел принёс с собой из психушки.

Я не лез в дела Регины и Павла. И уж тем более не лез к родителям или Орлам со своим несогласием. У меня были дела поважнее.

Теперь мне надо было найти ЕГО. Я не знал, зачем. И что мог бы сказать ему. И что сделать. Причинить боль? Убить?

Ответы на эти вопросы не были в приоритете. Главное-найти.

И этим я жил изо дня в день. Хищная птица превратилась в ищейку.

Пока однажды я не увидел, как мои старики чинят крыльцо.

Смешно сказать, сгнившее крыльцо заставило меня оглянуться.

В тот день я зачем-то прилетел к родителям в поселение. И застал их за работой.

С согнутыми спинами, наклонив головы, они старательно ремонтировали ступени. Отец стучал молотком, а мама придерживала доски.

Я вдруг поймал себя на мысли, что никогда раньше не видел их с инструментами в руках. А потом увидел, как солнце играет в их волосах. В волосах, в которых стало так много седины. И их плечи, когда-то подчёркнуто горделиво расправленные, сейчас заметно опали и опустились. На лбу отца проступили капельки пота, было видно, что он устал. Но упорно продолжал стучать молоточком.