С гигиеной у нас было строго, после каждого употребления ночного горшка – хотя я к нему не прикасался – мне протирали руки борным спиртом.

Сейчас, конечно, я горшка не просил и руки мыл под краном.

Но нервы лучше не стали.

Каждую ночь я раза три вставал в туалет – не чувствуя нужды, но гонимый умственным желанием.

В университете это стало мучением.

Наша комната находилась в одном конце коридора, мужской туалет был в другом.

Ночной поход туда и обратно занимал несколько минут, прогонял и без того неустойчивый сон.

Впрочем, в общежитии мучением было абсолютно все.

Музыка, конечно, являлась худшим из зол.

Однако, помимо нее, оставались громкие голоса, денный и нощный топот в коридоре, вой детей из «семейных» комнат.

Да и такая вещь, как кухонно-туалетная вонь, которой были пронизаны стены, выворачивала наизнанку.

Мать все это предрекала, когда я собрался ехать на учебу в областной центр.

Она говорила, что с моей нервной системой противопоказано жить среди людей.

Но альтернатив общежитию не было.

Я не мог даже прирабатывать, как делали многие; у меня не хватало сил ни на что, кроме учебы.

На деньги, которые посылала мать, можно было лишь не умирать с голоду.

О том, чтобы переселиться на съемную квартиру – хотя бы вдвоем или втроем с кем-то тихим – речи не шло.

Я, по сути не жил.

Я переживал срок студенчества, стиснув зубы и надеясь, что по получении специальности все изменится.

Измениться что-то могло, в мире все текло, не стояло на месте.

К человеку это относилось в первую очередь.

Я видел свои младенческие фотографии.

На них я выглядел крепкощеким и радостным.

Я родился совершенно здоровым, это мать сделала меня неврастеником, бессознательно отыгрываясь за уход отца.

Сестра приспособилась к жизни, не ставила высоких планок, нигде, кроме школы, не училась, а сейчас работала в детском саду неподалеку от дома.

Я же даже в страшном сне не видел, что вернусь в родной город и опять окажусь рядом с матерью.

Я знал, что сделаю все, чтобы избежать этого ада.

На данный момент у меня не было иных перспектив, кроме хорошего диплома.

Поэтому я учился, как ошалелый.

Другие не перетруждались: контрольные работы и решения задач скачивали из Интернета, на экзамене пользовались телефонами и даже планшетами.

Я все делал сам.

Я не чувствовал ни особого напряжения, ни даже усталости; я гордился собой.

Но прав был философ, сформулировавший закон о переходе количества в качество.

Нынешней зимой грянул переход– причем не в ту сторону, куда хотелось.

Говоря конкретно, у меня случился нервный срыв.

Причем произошло это при неожиданных обстоятельствах – на экзамене по математическому анализу.

Наш университет, пытаясь сохранить реноме «государственного», из последних сил сопротивлялся новшествам.

Вместо тестов тут до сих пор практиковались обычные экзамены: лицом к лицу с преподавателем, где проверялась не механическая память, а логика знаний и просто интеллект.

Математика давалась легко.

Предмет требовал способности к абстракции, а ее мне было не занимать.

Как всякий тонко организованный, пересыщенный нервами человек, я обладал идеальным пространственным мышлением.

В школе я мог разобрать любую задачу по стереометрии, не рисуя чертежа, а лишь закрыв глаза и увидев внутреннюю картинку.

В области внутреннего мне вообще нет равных.

Например, дела на неделю я планирую, представив разворот школьного дневника.

Там все четко: понедельник, вторник и среда идут слева вниз, справа так же следуют четверг, пятница и суббота.

А воскресенье в дневнике не отражено, оно существует в ином измерении.

Мне вообще стоило пойти не в физики, а в математики.

Я почитывал учебники, выходящие за рамки физфаковского курса, даже понимал, что такой интеграл Стилтьеса.

Мир вымышленных понятий был для меня куда ближе мира людей и машин.

Но выпускникам матфака априорно уготована школа, а я детей ненавидел, учителей не считал людьми.

Такой судьбы себе я не желал.

После физфака я надеялся устроиться на какую-нибудь более приятную работу.