– Никогда не слышал!

Я поразился еще больше, хотя больше было некуда.

– Теперь услышал, – сказал сосед. – Тебе, кроме ордера и талонов, дали врачебное предписание?

– Дали. Прописали какой-то электросон. Я не вникал, думал, надо куда-то ездить, даже не собирался.

– Никуда не надо ездить. Спустился, зашел с торца и лег элеткроспать, не отходя от кассы.

– Послушай, – опять спросил я. – Ты еще про талоны сказал. Это что?

– А ты не смотрел?

– Нет. Получил ворох бумажек, сунул в карман не глядя, решил – потом разберусь. А что за талоны?

– На питание. Ты же видел, рядом столовая, университетская.

– Видел, конечно. Но никогда не заходил.

– Теперь зайдешь. Она через переход, тоже никуда бегать не надо.

– И как там кормят?

На самом деле мне было все равно, я спрашивал по инерции.

– Обычно, как в любой столовой. Не лучше и не хуже. Какую-нибудь там утку-проститутку, да еще с яблоками, не жди. Но не говно. Пирожки не с кошатиной и в пюре есть масло.

– Хорошо тут, – подытожил я.

– И еще как хорошо. Ты посмотри на эту комнату!

Я лежал, зажмурившись, но по легкому шороху понял, что собеседник взмахнул руками.

– Светло, тепло! Толчок под боком, всегда есть горячая вода. И живем не толпой. Друг другу не мешаем. Ебись – не хочу!

Последние слова он не пояснил, я не стал ничего уточнять.

Мне было девятнадцать лет, но я уже ощутил равнодушие к девушкам.

Причем не потому, что пробил интерес к парням.

Меня обволокла и скрутила по рукам-ногам такая чудовищная усталость от жизни, что не хотелось ни секса, ни просто вечеринок, ничего вообще.

Хотелось забиться куда-нибудь в угол, закрыть глаза, завязать уши, отключиться от всего и лежать так лет пять, а то и десять.

Этот профилакторий должен был дать что-то такое, пусть всего на месяц.

– Я вон вообще, экзамены сдал досрочно. Чем ехать домой и слушать материны наставления, живу, как на курорте!

– Молодец.

– Ты тут первый раз?

Я понял, что Богдан не помнит вопросов, которые задал минуту назад.

– Первый, – повторил я.

– Сюда попасть не просто. Тебе как удалось?

Я замялся.

– У меня двоюродная тетка, городская, у нее подруга в универе – то ли в бухгалтерии, то ли в отделе кадров, не помню, – сказал сосед, не дожидаясь ответа. – Подсуетилась где надо, мне дали направление.

– Я примерно так же, – наконец сказал я. – У отца… то есть, у матери… кто-то есть на кафедре, тоже помогли.

Темы были исчерпаны.

Богдан не комментировал, я облегченно вздохнул.

Даже простой, разговор меня утомил.

Я в уме прикинул время.

Шла сессия, пар не было, я мог приехать сюда спозаранку.

Но я глупо провозился все утро, явился поздно, заселился не сразу.

В результате обед я пропустил.

До ужина оставалось часа три.

Можно было подремать, потом спуститься в медпункт, уточнить насчет процедур.

– И – не поверишь, дружище! – добавил сосед. – На всем этаже – ни одного черножопого!

4

Я исказил факты, утаил правду.

Никаких знакомых «на кафедре» у моей матери не было, а отца не было и вовсе.

Он, конечно, был, но ушел, когда мне не исполнилось года.

То произошло в пору абсолютного несознания.

Сестра, которая была двумя годами старше, отца помнила.

А в моей памяти его место осталось пустым.

Если бы я рассказал, каким образом попал в профилакторий, Богдан бы меня запрезирал.

За несколько минут общения я понял, что он не просто весел и энергичен, а идет по жизни так, словно это игра с разноцветными шариками.

Я же казался себе трактором, утопающим в песке и чувствующим, как рвутся гусеницы.

Мать, попавшая в разряд одиночки, не отличалась ровным характером.

Она держала дом в напряжении, я с детства привык ожидать что вот-вот – завтра, в крайности послезавтра – случится нечто еще более нехорошее, чем уже случилось.

Ничего не случалось, но напряжение росло.

Я рос нервным, плохо ел и еще хуже спал.

Бабушка, которая жила с нами, рассказывала, что ребенком я просыпался среди ночи и требовал одно и то же:

– Пить, пИсать, руки мыть!