— Да не было у меня ничего ни с кем и уже давно! — взорвался он. — Ты побольше своих подружек слушай, уж они-то тебе всю правду…

Дверь позади меня подалась вперед, когда бабуля открыла ее со словами: «Ну вот, Костя, я тебе отрезала, возьми-ке», и мне пришлось буквально отскочить в сторону, чтобы не влепиться в Лукьянчикова, который тоже поспешно отступил назад. Мы дышали, как два разъяренных быка на корриде, но бабуля словно ничего не заметила и подала Косте завернутый в полотенце кусок пирога, как ни в чем не бывало.

— Вот спасибо, Людмила Никитична, — сказал он, пытаясь говорить спокойно, хоть мне казалось, что я даже слышу отчетливый скрип крепко сжатых зубов. — А как пахнет! Сразу мамины пироги вспоминаю.

— Матрины-то уж не увидишь теперь, так моих хоть поешь, — сказала бабуля жалостливо, поглаживая морщинистой рукой Костину щеку. Уж она у меня была всему свету печальница. — Наша Устинья тоже умеет печь, правда, ленится.

Она повернулась ко мне и неодобрительно покачала головой.

— Спекла бы хоть свому. Вон какой тощой, как хворостина.

— Найдется, кому для него печь, — сказала я, старательно пряча лицо от укоряющего взгляда бабулиных глаз. — Желающих много. Идем в дом что ли, бабуль? Холодно тут стоять.

Когда бабушка умерла — легко, просто однажды не проснулась, — я и Костя были в деревне.

Народу на похороны собралось много, но, в основном, старики, философски крестящиеся у могилы и прощающиеся с Людмилой Никитичной так легко, словно увидят ее уже завтра, да наша семья: мамина родная сестра, моя тетка Настя с мужем, дядей Валерой, и детьми, да двоюродные — дети бабушкиного брата-близнеца Игоря, умершего несколько лет назад.

Я стояла у могилы рядом с Костей, смотрела, как гроб моей бабули опускают в холодную землю, слушала стук земли о крышку… и не плакала, вот даже слезиночки не проронила, хотя мама и тетя Настя, обнявшись, содрогались от беззвучных горьких рыданий.

Но когда мы вернулись с кладбища и собрались на поминки, и пустой бабушкин дом заполнили голоса ее стареньких подруг, бормочущих «много не накладувай, я стольке не буду», «сёдни тяпло, в хороший день Людмилу провожали», «суп с лапшом вкусный какой получился», я вдруг не выдержала и, выбежав на крыльцо, упала на ступеньки и заревела в голос.

Мне потребовалось несколько долгих месяцев, чтобы понять, что я ее больше никогда не увижу. Разве что только во сне… и в такие ночи я просыпаюсь с легкой болью в сердце и почти чувствуя носом запах теплых капустных пирогов.

Раньше в моей деревне школ было две: деревянная начальная и кирпичная средняя, в которой занимались ученики с пятого по одиннадцатый класс. Ко времени моего появления на свет население Солнечногорки так обмельчало, что начальную школу закрыли совсем, переведя все одиннадцать классов в двухэтажное кирпичное здание. Опустевшую же «деревяшку», немного подкрасив, отдали под деревенский клуб.

Полы в клубе, хоть были еще крепкие, но скрипели нещадно при каждом шаге, ряды кресел, установленные в незапамятные времена перед крошечной сценкой, уже давно щербатились дырами, но молодежь все еще собиралась вечерами в темном актовом зале или бывшей школьной столовой, и, подключив к чьему-нибудь телефону потрепанные колонки, устраивала танцы.

Пили чаще крепкий деревенский самогон… не всегда умеренно, и иногда под утро тем, что еще держались на ногах, приходилось растаскивать чуть тепленьких товарищей по домам. Сдавали иной раз родителям прямо с рук на руки. Те отцы, что еще справлялись со своим чадами, бывало, ухватывали их за вихры и тащили к бочкам с водой, заготовленным для полива, а зимой и просто в ближайший сугроб.

— Ничо-ничо, пару раз курнешься в водичку-то и прочухаешься ты у меня! — частенько чихвостил своего здоровенного сына Володьку наш сосед дядька Максим, «курная», то бишь окуная его в бочку. Володька покорно терпел и отцовское купание, и мои насмешки… и уже на следующий день снова приползал домой на рогах.

Наша пустеющая деревенька была похожа на ленивую бабу, которая лежала себе на печи и, зевая, поглядывала на двор и думала о том, что вот надо бы встать и что-нибудь все-таки сделать, пока не кончился день… И только в клубе кипела жизнь: встречами и расставаниями, драками и признаниями в любви под аккомпанемент матерков, хохотом и пьяными слезами, такими же фальшивыми, как и уверения в вечной дружбе.

Я, за год уже привыкшая к суматохе города, под конец первого месяца отдыха была готова на стенку лезть от тишины и одинаковых, как горошины в стручке, дней. Но только услышав как-то вечером веселый стук в окно, поняла, как сильно соскучилась по клубу.

Я как раз торчала в кухне, вытирая тарелки после ужина, да так и застыла с полотенцем в руке, не уверенная, что на самом деле услышала россыпью по стеклу пробежавшую дробь.

— Юсь! — раздался с другой стороны дома крепкий мужской бас.