— Все наладится, — снова уверенно повторила я и, не удержавшись, погладила его по плечу. — Лида знает? Ты ей дозвонился?

— Не дозвонился, — сказал он, снова будто не замечая прикосновения. — Она с ума сойдет. И так узнала только вчера, что Сережка заболел. Я штук двадцать СМС написал, ни одной доставки.

— О, вот и мама появилась, — сказала ласково доктор, выходя из палаты, и я отпрянула от Ростислава, чувствуя себя так, словно нас застали во время поцелуя или чего-то похлеще. — Ну, не переживайте, температура упала, скоро ему станет лучше. Зайдите, но только недолго, он слабенький еще…

И Ростислав, забыв обо мне, шагнул в палату.

Пальцы мои вдруг сами собой разжались, и пакет с фруктами упал на пол. Рыжий солнечный апельсин выпал из него и покатился, словно смеясь и радуясь тому, что услышал, и я опустилась на колени на серый линолеум и подняла его, не зная, что теперь с ним делать… как и с тем, что мне вдруг на мгновение снова отчаянно захотелось, чтобы стало реальностью то, чего у меня и Ростислава Макарова не будет никогда.

Сережка проболел почти целый месяц и вернулся домой из больницы уже в октябре. За несколько дней до его выписки Ростислав Макаров ушел в отпуск на те самые долгие шестьдесят шесть дней, что значило, что увижу я его только ближе к зиме.

Пока Сережка болел, мы часто говорили о нем. Ростислав рассказывал об одноклассницах сына — они приходили к Макаровым и тоже принесли апельсины и печенье, которая одна из них испекла сама, — о персонале больницы, который тоже уже был очарован маленьким Макаровым и позволял ему все на свете, о самом Сережке, который уже страшно устал от больницы и постоянно канючил, что хочет домой.

— Правда, — сказал он мне еще в самый первый вечер после моего визита в больницу, — мне пришлось сказать Лиде, что ты — Сережкина учительница. Степанида Назаровна-то у нас не молчунья. Рассказала, что приходила красивая и немного сумасшедшая женщина, которая сбежала от нее на середине разговора.

— Эта сумасшедшая женщина сейчас провалится от стыда сквозь землю, — сказала я, снова заливаясь краской до самой шеи. О господи, о чем я только думала, заявляясь к нему домой? Думала ли вообще? — Прости. Я создала тебе проблемы?

— Все нормально, — махнул Ростислав рукой. — Проблем нет.

— У тебя идеальная жена, — вырвалось у меня. — Я бы жутко ревновала, узнав, что мой муж иногда возит с работы и на работу свою коллегу. Сережка-то тоже вряд ли молчит.

Я поняла, что перегнула палку, сразу же: его лицо потемнело, а движение, которым он отставил чашку, было таким резким, что кофе пролился на стол.

— Все нормально, — сказал он так непререкаемо, что я не решилась даже извиниться за свою бестактность.

Наш короткий диалог словно спустил меня с небес на землю. У Ростислава были жена и сын, и коротали мы время за беседами только постольку поскольку — перед отпуском Макаров передавал часть текущих дел мне, и нам снова пришлось задерживаться в офисе допоздна. Ничего другого. Совсем ничего.

Ситуация с Любой только подпитывала мою уверенность.

История Любы была похожа на мою, за исключением того, что у Любы было двое детей и приехала она на Север к родне после тяжелого развода. Люба была по образованию юристом и специализировалась в договорном праве, и Горский, прочитав ее резюме и выслушав жалостливую историю и заверения в том, что работать Люба готова за всех и вся, взял ее без разговоров.

Юля Жалейко — единственная наша договорник, вздохнула с облегчением, узнав, что ей на помощь придет опытный работник… и, как оказалось, зря.

Люба без нареканий отработала первый месяц, но потом ее малолетние дети, видимо, переживая акклиматизацию, стали поочередно болеть. Больничный раз, больничный два-с, потом заболела сама Люба, а потом снова младший ее ребенок, и однажды, на планерке у Макарова, которая бывала у нас каждый день следом за «большой», у директора, Юля осторожно намекнула, что работы у нее по самую макушку, а разгребать по-прежнему приходится одной.

Ростислав, как обычно, в выражениях не стеснялся. Досталось и Горскому, который опять взял кандидатку на свое усмотрение, и самой Любе, которая в тот день по счастливой — а точнее, несчастливой для нее — случайности вышла с очередного больничного, и мне.

Уволить просто так одинокую мать двоих несовершеннолетних детей мы не могли, но работая так мало и так редко, она просто не могла однажды не проколоться — и мы ждали этого и наконец-то дождались. Люба была уволена за однократное грубое нарушение должностных обязанностей за неделю до отпуска Макарова… и, уходя, громко хлопнула дверью и заявила, что намерена обратиться в суд.