— Костя, да что с тобой? Ты головой о притолоку ударился, когда из бани выходил?

Но он словно не слышал.

— Я с родителями твоими говорил.

— И что сказали?

— Они не очень за, — процедил он явно недовольный, — но сказали, что ты решишь сама.

Я снова засмеялась; обидно, зло, но просто не могла удержаться.

— И ты не догадываешься, почему? Костя, да над нами вся деревня смеялась, когда мы с тобой то сходились, то расходились. Ну поженимся, ну и что? Все так же будем то ссориться, то мириться. И ты же все так же после каждой ссоры будешь бегать по девкам. — Я замотала головой. — Нет уж, Лукьянчиков. Нет уж. Мне такого счастья не надо. Спасибо, как говорится, на добром слове…

Он держался на этот раз как-то очень долго, но все же сорвался. Отступил от меня, сжал руки, сверкнул глазами в темноте.

— Ах вот как, значит. Потешаешься надо мной теперь? Смешно тебе? — Я слышала, как срывается его дыхание. — К черту! Забудь! Не умер без тебя и не умру, все, хватит!

Он развернулся и пошел прочь, на ходу снова доставая из пачки сигарету, и я понеслась к дому, влетела, споткнувшись через порог, стала стягивать с себя куртку трясущимися руками…

— А где Костя? — спросила мама, выглядывая из кухни.

— Нет его! — рявкнула я.

— Устя! На мать голос не повышай, не выросла еще! — тут же показался из спальни папа. — Мой руки — и за стол. Пельмени готовы.

Мы сели за стол. Папа достал из погреба огурчики и квашеную капусту, мама налила холодного компота из вишни, они расспрашивали меня о том, о сем, и я все рассказывала и рассказывала, но слова Лукьянчикова не давали мне покоя и все крутились и крутились у меня в голове, как шарманка.

— Мам, Костя спрашивал у вас?..

— Про тебя? — уточнил папа, вытирая полотенцем руки. Кивнул. — Спрашивал, да. На прошлой недельке что ли приходил, Лен?

— На той, — подтвердила мама, хрумкая огурчиком. — Чин чином, пришел, поговорили, спросил разрешения.

— И что вы? Решили, что мне хочется стать Лукьянчиковой?

— Устя, гонор умерь! — одернул папа. Норов мой бешеный был от него, поэтому я предпочла притихнуть. — Никто не решил. Вы — люди взрослые, разберетесь. Так ты ему отказала?

— Да, — сказала я, накладывая себе капусту. — А что, должна была согласиться? Я серьезно, мам, ты и папа одобрили бы?

Они переглянулись.

— Ну, — сказала мама, вздохнув. — Я тут тебе не советчик, конечно, но черного кобеля ж не отмоешь добела, а таких, как твой Костя, и я, и отец повидали на своем веку. — Она снова вздохнула. — Дядя Валера твой вот тоже такой был по юности. Гулял направо и налево, пока с теткой Настей встречался… Мы Настю ой как отговаривали замуж за него выходить. Как напьется…

— Костя не пьет, — вступилась я справедливости ради.

— Так просыпается в нем эта гулька… — продолжила мама. — Она забеременела, он загулял. Родила — загулял. Второго родила — загулял. Всю жизнь живет вот так, мучается.

— Почему не развелась тогда, раз мучается? — проворчала я.

— Так дети же, — сказала мама с таким удивлением, словно я задала очень глупый вопрос, ответ на который был очевиден. — Сначала маленькие были, а потом… что уж разводиться, двадцать пять лет прожили… всю жизнь.

Они снова переглянулись, и я не выдержала:

— Да чего вы переглядываетесь-то, мам, пап?

— Ты ведь с ним три года встречалась, — осторожно сказала мама. Папа, явно не желая влезать в женские дела, молчал, но по лицу было видно, что мамины слова он одобряет. — Не совсем уж вы друг другу-то безразличны. Ты меня слушай, Устя, но делай сама, как сердце велит.

Сердце. Господи, какие они у меня наивные. Если что и было от меня нужно Лукьянчикову, то явно не сердце. Приклеило его, да… Только не за сердце приклеило, идиота.

— Наелась, — сказала я, поднимаясь. — Спасибо, мам, пойду гляну, что там баня. Так устала с дороги, сейчас помоюсь и спать… с ног просто валюсь.

— Поговори с Костей завтра, — кивнула мама. — Обдумай все и поговори.

— Да не буду я с ним говорить, уже все сказано, — сказала я, правда, попридержав «гонор» в присутствии папы. — Замуж я за него не собираюсь. Всю жизнь мучиться и думать, сколько маленьких Лукьянчиковых по деревне бегает? Нет уж. Встречу еще нормального…

Ростислав.

Я задохнулась, когда имя вылетело на свет из темноты, в которой скрывалось, и на пару секунд просто застыла на месте, не веря тому, что только что подумала.

Нет, Юстина, нет, даже не смей. Ты спятила совсем, с ума сошла, рехнулась? Какой Ростислав, очнись!

Я схватила куртку и вышла из дома, но почему-то ноги понесли меня не к бане, жарко дышащей в ночь ароматным дымом, а куда-то на улицу, быстро, торопливо, почти бегом, словно я могла бы так избавиться от имени, настигшего меня за 2000 километров от его обладателя.