Я проходила мимо дома Лукьянчикова, когда увидела его. Костя выгнал машину из гаража и как раз закрывал двери, и во мне вдруг с удвоенной силой вспыхнула ярость, злость, знаменитое тумановское бешенство, застилающее глаза пеленой и лишающее разума в мгновение ока.

— Так вот, значит, как!

Костя замер ко мне спиной с замком в руке, потом обернулся, и глаза его сверкнули двумя зелеными лезвиями.

— Что «как», ты что здесь за…

Но я не дала ему договорить. Свернув с дороги, я направилась к нему, распаляясь все больше, докрасна, добела, дочерна, задыхаясь от ненависти и обиды и какой-то кучи эмоций, которые я даже толком не поняла.

— Вот она — вся цена твоим словам, Костя! Вот она какая! — Он бросил замок под ноги, глядя на меня, и тоже двинулся мне навстречу, а я шла и вопила, наплевав на то, что меня слышат соседи… вообще на все. — Ради этого ты к моим родителям приходил? Ради этого в душу людям лез — чтобы через пять минут уже к девкам своим собраться и поехать?

— Да какие девки, идиотка, я за сигаретами…

— За сигаретами? Ты себя до смерти закурить решил? — Я остановилась в двух шагах от него, задрала голову, глядя в ненавистные кошачьи глаза. — Никогда тебе этого не прощу, слышишь? В жизни не прощу! Можешь что угодно говорить мне, можешь как угодно меня называть, но моим родителям мозги пудрить не смей, ты…

Он вдруг сгреб меня в охапку и, перекинув через плечо, потащил в дом, а я вырывалась и кричала так, что слышали наверняка даже у меня дома.

— Отпусти! Ненавижу тебя! Больше жизни ненавижу!

— Переживу, — крепче прижимая меня к себе.

— Ненормальный!

— Идиотка чертова, да не дергайся, уроню же.

— Костя, отпусти!

— Поздно, Юся, поздно.

Он занес меня в дом и захлопнул за нами дверь.

Он не тронет меня.

Я знала, что он не тронет меня и пальцем без моего на то согласия, и все же, когда Костя отпустил меня, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, на мгновение мне стало страшно. Столько в глазах его было неприкрытого желания, столько бешеного огня, и взгляд все метался по моему телу, и длинные пальцы сжались, и…

Я вцепилась в воротник не до конца застегнутой куртки и отступила на шаг.

— Я же сказал, что не собираюсь тебя насиловать, — процедил Костя сквозь зубы. — Разве хоть когда-то такое было? Что ты из меня делаешь непонятно кого?

Я опустила руку, выравнивая дыхание, все еще немного срывающееся после воплей, и посмотрела на него, стоящего у двери с таким видом, словно выйду я отсюда только через его труп.

Лукьянчиков и его отец, после смерти его матери обзаведшийся новой семьей, делили дом на двоих. Они сделали перепланировку, пристроили с Костиной стороны отдельный вход и жили по-соседски, не залезая друг другу в душу. Коридор, в котором мы сейчас стояли, был совсем крошечным, буквально четыре шага от наружной двери до двери в комнаты, и неожиданно я почувствовала себя загнанной в угол. Тоже прислонилась спиной к обшитой брезентом двери, откинула голову и постаралась успокоиться.

— Это не были девки. Я собирался в магазин. Как и сказал.

— Ты много куришь, — сказала я, не принимая его объяснения. — Раньше так не было.

— Паршиво мне, ясно? Потому и курю.

— Вот только не надо мне тут пытаться привить чувство вины, — взвилась я.

— А ты уверена, что это из-за тебя? — оборвал меня Костя, и я замолчала, понимая, что слишком много на себя взяла. — Ты ведь не ко мне шла.

Он так и впился в меня взглядом, но я мотнула головой.

— Нет.

— А куда?

— Просто. Прогуляться. Подумать.

— О том, что я сказал?

Я снова мотнула головой.

— Нет, — и глаза его, вспыхнувшие было, погасли. — Не о том.

Костя сделал шаг, еще — все четыре от двери до двери — и остановился совсем рядом со мной, но не коснулся меня и даже не попытался, как обычно, ухватить меня за подбородок и заставить поднять голову. Я же уставилась на его расстегнутую куртку, на высокий, под горло, воротник вязаного темно-красного свитера, вдохнула терпкий запах дыма от его одежды и тела…

Я скучала по нему. Отрицать было глупо.

В дни, когда у нас было все хорошо, мне казалось даже, что я что-то к нему чувствую, и это что-то — не злость, не стремление ударить его побольнее в ответ на удар или первой, а даже наоборот… Какое-то инстинктивное желание погладить этого вздыбленного взъерошенного дикого кота, сказать ему, что я вижу в нем то, чего не видят другие, убедить его в том, что он — хороший, просто не умеет показывать эту свою сторону и предпочитает шипеть и выпускать когти там, где можно помурлыкать.