Я забралась на переднее сиденье Костиной «Шевроле Нива» и пристегнулась. Лукьянчиков тут же закурил, хоть и выбросил сигарету пять минут назад, когда встретил меня на перроне, и я нахмурилась.

— Много куришь.

— Много, — огрызнулся он. Похоже, наш мир стремительно заканчивался. — Закрой окно, продует тебя, щепка.

— Если закрою, в дыму задохнусь.

Он вышвырнул сигарету и демонстративно закрыл свое окно. Я сделала то же самое.

Мы добрались до моего дома уже скоро: от Бузулука мою деревню отделяло всего 14 километров, так что путь был совсем короткий. Уже стемнело, но я знала родные улицы как свои пять пальцев, и с какой-то саднящей в сердце ностальгией оглядывала дома со светящимися окнами и пыталась узнать людей, мимо которых мы проезжали.

— Бабушка уже спать легла, но завтра с утра чтобы к ней, — сказал папа. — Сказала, пироги напечет, будет ждать.

— Ладно, — сказала я, с улыбкой думая о бабулиной выпечке и о том, как она будет пытаться запихнуть в меня все пироги сразу.

Мама вышла встречать меня к воротам и, улыбаясь и утирая слезы, обняла и прижала меня в груди.

— Устинья! Думала, помру уже, не увижу тебя.

— Ну мам! — Я не любила эти разговоры. — Ну что ты, в самом деле, меня не было год.

— Ох, Устенька, свои дети будут, ты поймешь, каково это, — сказала она, снова обнимая меня и целуя в голову. — Идемте. Вода уже кипит, сейчас пельмени заброшу, только вас ждала. Костя, давай-ка, не стой в воротах, идем.

Мои брови взлетели просто до небес: сначала папа, а теперь мама, да что творится? Но Лукьянчиков только хмуро покосился на маму, доставая из багажника мой чемодан, и покачал головой.

— Я поговорю с Юськой сначала, теть Лен, ладно? Мы не видались давно.

— Ну, идите тогда в огородчик, — сказала мама, имея в виду беседку, которую папа вырезал для нее в углу нашего небольшого огородика. — Но я пельмени ставлю, так что недолго, Устю надо кормить.

— Уж я за этим прослежу, — все так же хмуро сказал Костя.

Папа взял чемодан и понес его домой, и мама посеменила следом. Я проводила их взглядом, осознавая, что люблю их просто до одури и что впереди еще целых два месяца разговоров, воспоминаний, вкусной маминой стряпни, папиных ворчалок и всего того, чего мне так не хватало вдали от родных. Повернулась и пошла по дорожке к беседке. Костя — за мной, снова закуривая и не говоря ни слова.

Я, как делала это очень часто, уселась на стол, болтая ногами, и подняла голову, когда Лукьянчиков подошел ближе. Он как будто не изменился за год, что я его не видела, и все же как будто стал немножечко другим, самую чуточку мужественнее, чуть матерее. И это ему как будто даже шло.

Костя выбросил недокуренную сигарету и потянулся ко мне с явным намерением поцеловать, но я увернулась, и прикосновение губ пришлось на щеку.

Он отстранился так резко, словно его кто-то дернул.

— Ты чего?

Я отклонилась назад и посмотрела на него в темноте вечера.

— Ничего. А ты?

— Что, даже поцеловать не дашь? — вспылил Костя тут же, правда, не отступая ни на шаг. — Не бойся, я тебя насиловать здесь не собираюсь.

— Ну тогда я спокойна, — сказала я язвительно. — Так что за разговор, Костя? Я тебе ничего не обещала.

— Я вроде склерозом не страдаю, — огрызнулся он, доставая из пачки сигарету.

Я схватила его за руку, обхватила своей ладонью, ломая «спичку», хоть уже и не имела права указывать ему, что делать.

— Ты спятил столько курить? — Нет, меня было не перешибить. — Рак заработаешь.

— С чего ты вдруг озаботилась?

— С того! — Я разозлилась окончательно и попыталась спрыгнуть со стола, но Костя не пустил; уперся руками по обе стороны от меня, придвинулся ближе, снова заставляя меня отклониться и занервничать. — Лукьянчиков, да что тебе нужно?

Его глаза вдруг осветились изнутри вспышкой какой-то отчаянной решимости, граничащей с яростью, и, словно ругательство, он выплюнул одно слово:

— Ты.

Я уставилась на него.

— И зачем?

Он молчал; я видела, как крепко сжаты его челюсти, и взгляд буквально буравил мое лицо, словно пытаясь проделать на нем дыру.

— Так ты скажешь…

— Тянет меня к тебе, ясно? — сказал он так, словно признавался в каком-то страшном грехе. — И ведь ни кожи, ни рожи, Юся, а будто приклеило меня к тебе, будто приворожило…

Он говорил вроде бы искренне, и еще года два назад я, может быть, и поверила бы этим кошачьим глазам и этому голосу, в котором злости было пополам с чем-то, похожим на беспомощность, но не сейчас.

Я слишком хорошо помнила, как быстро Костя оправляется от якобы сердечных ран. Я ему не верила.

— Мягко стелешь, Костя, — сказала я, глядя ему в глаза. — Но жестко спать. Свои сказочки прибереги для других…

— Замуж за меня выйдешь?

Я на две секунды опешила, а потом расхохоталась.