— Не стоит об этом думать. И тем более пытаться влезть туда самой, — голос мужчины был строг и резок. — Всё, что от тебя сейчас требуется, это быть рядом с моим братом и делать, что он просит. Возможно, от этого зависит его и твоя безопасность. Понимаешь? — Его тон смягчился, он присел рядом со мной и легонько толкнул меня плечом. — Выше нос, Саша. Всё скоро закончится.

Я только кивнула. Дверь палаты распахнулась, являя в проёме бойкую женщину.

— Дети, можете зайти.

Я украдкой глубоко вздохнула и выдохнула, а Ритин начальник усмехнулся:

— Смелее, львица…

Лев

Мама пробыла около часа, потом пообещав приехать утром, быстро уехала, прихватив братишку. Я послал тому издевательскую улыбку, когда мать тащила его к двери. Потом пришла медсестра, сделала положенные процедуры, убрала наконец-то мочевой катетер и ушла. Потом прибегала Сашина подруга, передала ей прям на первом этаже какие-то вещи и тоже уехала. Наконец, мы с моей девочкой остались одни. Такая она была растерянная, что у меня сердце защемило от вида её неспокойных глаз. Надо исправлять.

— Иди ко мне, — я подхватил её левой рукой под попку и затащил на себя, посадив сверху. Саша протестующе зашипела и попыталась встать. — Сиди смирно, а то больно. Вот умница.

Девушка затихла, стараясь вообще не шевелится. Толстовка задралась выше раздвинутых полных бёдер, и теперь только белый, блестящий, гладкий латекс скрывал её нижнее белье.

— Сними, — я дёрнул толстовку вверх, открывая её обтянутую грудь с двумя красными крестами, и, как только Саша подчинилась, присосался к одному из холмов прям поверх ткани, языком нащупывая сосок и кусая его, пока не услышал тихие стоны, которые так любил. — Я тебя трахну сейчас или, клянусь, мои яйца взорвутся…

— Слишком много взрывов вокруг тебя, ты не находишь?

— Нахожу. Поэтому давай, детка, подними это сранное платье повыше и впусти меня, — я уже наглаживал здоровой рукой член, что просто рвался в бой. — Либо я трахну тебя, либо ты меня. Выбирай.

— Столько вариантов, не знаю что и выбрать… — Саша закусила губу, как всегда делала, когда я говорил ей что-то пошлое и, ещё немного повозмущавшись, всё таки дёрнула латекс вверх, открывая мне белые хлопковые трусики, такие тонкие и прозрачные, что я чуть не кончил от одного их вида. Рука сама потянулась к мокрому участку и накрыла его, сжимая всей ладонью.

— Боже, я бы тебя сожрал. Начиная прямо вот отсюда, — трусы в сторону и пальцы уже внутри, скользят по гладкой коже вперед-назад, нажимая на острый бугорок и оглаживая его по кругу всё быстрее и быстрее, пока девочка не начала судорожно ерзать на моих коленях и сжимать их своими сочными ногами. — Я бы вылизал всё там внутри, так глубоко, как только б смог. Запрыгивай, Саша, давай.

Я грубо хватал её тело, сжимая пальцами то вздрагивающий живот, то шикарные, скрытые тканью груди, то опускаясь на сжимающиеся ягодицы и двигая их на себя, ближе к стоящему члену. Если бы правая рука тоже функционировала, то я давно бы насадил Сашу на себя как самую сексуальную на свете бабочку на острую иглу. А так, с одной рукой, остаётся только надеяться, что она не даст задний ход. И в тот момент, когда девочка приподнялась надо мной и взяв ствол пальцами, направила его в себя, опускаясь горячим лоном до самых яиц, я понял, что вот он, мой сладкий дом, мой центр, моё спокойствие и моя слабость. Внутри неё было так горячо и тесно, уютно, как никогда и нигде раньше. Когда она покачивалась на мне, вот прям как сейчас, когда её веки сами опускались, щеки становились румяными и горячими, а губы пропускали влажные стоны, когда её пальцы впивались в мое плечо, царапая ногтями, а бедра терлись о мои с чавкающими звуками, вот тогда я понимал, что теперь я слаб. Слаб её существованием. Слаб её любовью. И одновременно с этим я чувствовал такую силу! Я знал, что порву любого, кто просто подумает её обидеть. Порву, уничтожу, загрызу сам, лично, своими зубами. Сотру даже воспоминания. Всё сделаю для неё. Даже убью.

Что-то во мне изменилось. Будто эта ситуация со взрывом подарила мне понимание, что я не всесилен и не вечен. Я стал смотреть иначе на всё. Можно, конечно, прожить оставшиеся годы этаким агрессором, не признавая нежность и ласку, считая их "бабскими штучками" и проявлением слабости. Но я так больше не хочу. Я буду Жить с большой буквы. К н и г о е д . н е т

— Мамочки-и… Боже, ещё чуть-чуть… — Я с жадностью вглядывался в её лицо, в её теперь распахнутые большущие глаза и сладкий рот, когда она задергалась на мне, кончая, сокращаясь вокруг всё ещё жёсткого члена, а потом медленно затихла, расслабляясь, едва не растекаясь на мне, но всё таки сдерживаясь, стараясь не задеть и не навредить.

— Прекрасна… Прекрасна как всегда… — Я тихонько прижал её подрагивающее тело к груди и шептал всякие нежности, пока она отходила. — Если бы у меня спросили в мой последний день, какой из моментов в жизни я хотел бы пережить заново, я бы выбрал этот.

— Что? — Она фыркнула мне в шею, посылая мурашки, — именно этот? Когда ты весь в бинтах? После взрыва? И даже не кончил?

— Ага, — я поцеловал её под ухом и чуть ниже и ещё чуть ниже, пока она не захихикала и не отодвинулась от меня, выпрямляясь. Как можно сочетать в себе две абсолютно противоположные вещи? Порочность и невинность. Сидит такая с раздвиннутыми ногами на большом члене, сдинув трусы в сторону, в такой одежде, затраханная, румяная и с таким невинным взглядом блестящих глаз. Вот как?

— Ты готова продолжить? — Я пару раз напрягся, чтобы она почувствовала, что внутри неё ещё ничего не закончилось. И немного удивился, когда она легко поднялась с меня, слезая с кровати сбоку и с трудом натягивая медсестричкин халат обратно на бедра. — Нет?

— Не совсем, — улыбнулась Саша, наклоняясь губами к бордовой головке и сразу без всякой скромности начиная мне сосать. Да ещё как!

— О-о-о? У меня сегодня прям именины. Ты продолжай-продолжай, — надавил я на её затылок, когда она хотела мне что-то сказать, — мы потом обязательно поговорим. Но потом. Сейчас соси, моя девочка, я весь твой…