— Никуда ты не пойдёшь. Что за глупости? 

Я вспоминаю десятки раз, когда меня не выпускали из комнаты, и понимаю: Олег добьётся своего. Снова продавит, прогнёт. 

Я в ловушке. Будто муха, застрявшая в паутине, дёргаюсь, дёргаюсь, а никакого толка. И мне стыдно. Безумно стыдно за себя безвольную, сломанную, год за годом терпящую немыслимые, недопустимые вещи — слова и поступки, которые других женщин заставят в ту же секунду уйти, хлопнув дверью. И этот стыд, это отвращение к себе такой, невыносимое желание наконец начать себя уважать подстёгивают ярость, делают её запредельной. Мне надоело плакать. Надоело глотать таблетки. Смертельно достало себя жалеть! 

— Пусти меня!

— Нет. Ты неадекватна.

Я?

В бешенстве я забываю о ребёнке, который на меня смотрит. Забываю о верхней одежде. Если понадобится, побегу по морозу голая, по снегу — босая. В сумке телефон — вызову в подъезде такси. Нет больше страха. Нет больше сил терпеть. Я бросаюсь на Олега с кулаками, готовая царапаться и кусаться. Мне надо вырваться из квартиры — надо вырваться прямо сейчас, сию же минуту, потому что, если я не сделаю этого сегодня, завтра всё повторится. Ночь ослабит решимость. Сомнения снова одержат верх. И я привычно обменяю гордость на чашку кофе с подачкой-конфетой.

Хватит быть тряпкой! Хватит терпеть! Ты заслуживаешь шанс быть счастливой. Заслуживаешь нормальную спокойную жизнь! Не вздрагивать от шагов мужа, не прятать еду и телефон, когда он входит в комнату. Почувствовать, каково не оглядываться, дышать полной грудью.

Но для этого надо вырваться из квартиры.

Кулаками молочу Олега по плечам, по груди. В своём воображении я — таран, способный снести с дороги любую помеху. Но реальность показывает ухмыляющееся лицо. Я слабая женщина. Слабая не только духовно, но и физически. Олегу ничего не стоит меня оттолкнуть. 

Я рычу от ярости, от бессилия, поднимаюсь на ноги, разгоняюсь и бросаюсь вперёд. Снова и снова. Сумка, в которую я сложила необходимое, отлетает в сторону. Я слышу треск ткани и краем глаза замечаю оторванный ремешок. Ваня со слезами хватает рюкзак и убегает с ним в детскую — думает, что, если спрячет сумку, мама останется.

Но мама уйти обязана. Для его и своего же блага. И обязана уйти прямо сейчас, потому что ждать до утра опасно: за ночь Олег придумает, как заморочить мне голову. 

— Мне позвонить твоей маме? — спрашивает Олег и берёт с полки трубку домашнего телефона. Знает, скотина, что я не люблю выносить сор из избы. До сих пор пекусь о здоровье матери, о её давлении. 

Но с чего Олегу волноваться о самочувствии тёщи?

— Позвонить ей? Попросить приехать и утихомирить тебя? Рассказать, как ты орёшь на весь дом? Стены тонкие — соседи всё слышат. Добьёшься, что они настучат в милицию или в органы опеки. Хочешь, чтобы у нас забрали ребёнка?

Я смеюсь. И как только ему удаётся так виртуозно нащупывать болевые точки? Но в этот раз обычные уловки не действуют, а потому:

— Прочь с дороги! 

Ухмылка на лице Олега сменяется растерянностью, но муж быстро возвращает самообладание. 

— Ты не оставляешь мне выбора, — говорит он и делает вид, будто набирает номер. А может, и правда набирает. — Ты сведёшь мать в могилу. И будешь горько плакать. Вот увидишь.

Я качаю головой. Поскуда! Каким надо быть уродом, чтобы шантажировать жену здоровьем матери?

— Позвонишь ей — я тебя никогда не прощу! 

Боже, я бы растерзала ублюдка голыми руками, но не могу. Олег сильнее. Он, чёрт побери, сильнее! И что с этим делать?

— Тогда успокойся, переоденься. Пойдём на кухню, выпьем кофе, поговорим. Расскажешь, что тебя не устраивает в наших отношениях. Всё же было хорошо. Почему ты зацикливаешься на плохом?

Я мечтаю чем-нибудь в него швырнуть. Зацикливаюсь на плохом? Срываю с крючка складной зонт и с превеликим удовольствием бросаю в Олега. 

— Отойди. Ты не имеешь права удерживать меня здесь. Не имеешь права! 

— А ты имеешь право вести себя как припадочная? Всё, звоню твоей маме. Здравствуйте, ваша дочь… она в невменяемом состоянии и рвётся на улицу. Конечно, я боюсь отпускать её одну. Конечно, это опасно: она же себя не контролирует. Сейчас дам ей трубку.

Я смотрю на телефон, на светящееся оранжевое табло, слышу тихий обеспокоенный голос, повторяющий моё имя: «Наташа? Наташа?» — и понимаю как никогда отчётливо, ясно: конец, это конец моей семейной жизни. Они все — все! — мне противны.

К чёрту! 

Назад пути нет.

Я беру трубку, но не подношу к уху. Наблюдаю, как Олег наклоняется, чтобы поднять запущенный в него зонт и вернуть на место. Его внимание отвлечено. Шанс! Двух спасительных секунд хватает, чтобы рвануть в спальню и запереться. При желании замок легко открывается со стороны коридора, как и все проклятые замки в этой квартире, но теперь в запасе у меня ещё немного времени. И я бегу на лоджию, застеклить которую мы, хвала богам, не успели. Перелезаю через ограждение — недавно окрашенную металлическую решётку. Сквозь балконную дверь вижу, как Олег врывается в комнату, его лицо, перекошенное сначала от злости, а потом — от ужаса.