Сквозь водопад слёз я вижу, как Олег берёт с тумбочки телефон, включает камеру — снимает мою истерику.

— Ты просто психопатка, — говорит он. — У тебя не в порядке с головой. Но теперь у меня есть доказательства. И в случае развода мне будет что предъявить в суде. Никто не отдаст ребёнка такой чокнутой мамаше.

Мне бы успокоиться, но я вою, наматываю волосы на кулак, тяну — вот-вот выдеру, сниму с себя скальп. Мозг кипит. Это больше, чем я могу выдержать. Больше, чем может выдержать кто угодно. Покажите мне человека, способного в такой ситуации сохранять спокойствие? 

На видео я, должно быть, смотрюсь пациенткой сумасшедшего дома: волосы растрёпаны, тушь размазана вокруг глаз, лицо красное от пощёчин, что я надавала себе сама. Боль застряла внутри, невыносимая, жуткая, и кажется, что единственный способ освободиться от неё — размозжить череп о стену.

Я бегу в ванную. Дрожащими руками поворачиваю замок. Быстрее! Быстрее! Пока меня не перехватили, пока не вытащили из комнаты, не утопили в потоке обвинений. Если Олег будет преследовать меня и здесь — замок можно открыть снаружи, — я просто разобью лоб о плитку. Я, чёрт побери, это сделаю — размахнусь как следует и стукнусь головой о стену, вон о то панно в виде ракушек. До крови. До повреждённых мозгов. Чтобы ни одной мысли в голове не осталось.

Олег застывает за дверью. Сквозь белое матовое стекло угадывается тёмный силуэт.

— Выйди. Давай поговорим.

Чёрта с два!

— Вали отсюда!

Фиксатор начинает поворачиваться, я хватаюсь за него в попытке удержать замок в закрытом положении. 

— Не смей! Не смей, слышишь? 

— Подумай, каково ребёнку наблюдать твои психи.

«Знаешь, что он говорил мне недавно? У Даника Малиновского мама лучше». 

Я смеюсь. Забираюсь в чашу прямо в одежде и пускаю воду. Горячая струя бьёт в основание шеи. 

Свет гаснет: Олег пытается выкурить меня из комнаты — глупый детский трюк, мне смешно и горько одновременно. В темноте даже лучше: можно представить, будто я мертва, похоронена на каком-нибудь лесном кладбище.

Спустя полчаса свет включается, в дверь стучат:

— Выходи. Я сделал кофе. Ты понимаешь, что твоё поведение ненормально? Ты принимаешь свои таблетки? Тебе надо.

Надо...

Сквозь шум воды слышу пиликанье телефона. С детской непосредственностью Ваня расписывает бабушке, как я кричала и била себя по щекам. После этого мама перезванивает на мобильный. Его, открыв дверь, аккуратно кладут на пол около ванны. 

— Я устала быть плохой! — рыдаю в трубку. — Вечно во всём виноватой! 

— Возьми себя в руки. Мы тебя любим. Мы все тебя любим.

Конечно, любите. Под этой любовью я погребена, как под бетонной плитой. Сыта ею по горло. 

Знаешь, мама? Я бы поверила, будто ты не понимаешь, в каком аду живёт твоя дочь. Но после того, как я кладу трубку, ты тарабанишь каждые двадцать минут — спрашиваешь, всё ли в порядке. Боишься, что я с собой что-то сделаю, что придётся ходить к дочери на могилу, но не скажешь бросай этого козла, едь ко мне, вместе мы справимся, а потому твоя забота — забота о собственном душевном равновесии. Всё ты понимаешь. И мне противно. 

Последний вызов я сбрасываю — не могу слышать её голос, выносить этот обеспокоенный тон, бесконечно повторяющийся вопрос. Один и тот же.

Всё в порядке?

Да что может быть в порядке?

Я в клетке, а в руке — ключ, которым страшно воспользоваться. Как другие это делают? Почему я не могу? Не нахожу сил подняться, доползти до решётки и вставить спасительный ключ в замочную скважину. Выход есть, я его вижу — тропу, проторенную миллионами женщин. Так почему я всё ещё здесь, в душной ванной, в мокром халате, глотаю слёзы и думаю, что легче умереть, чем сделать решительный шаг?

Глава 10

Ваню лихорадит, и я сижу с ним всю ночь. Завожу будильник и каждый час вынимаю из футляра термометр. Под утро, измотанная, отключаюсь на полу, пристроив голову на краешке Ваниной подушки. Во сне приходят воспоминания: я, двадцатитрёхлетняя, рыдаю на коврике в туалете с тестом на беременность в руках, две красные полоски в контрольной зоне. 

Даже во сне меня преследует безграничное чувство беспомощности, внутренний протест, когда я понимаю, что три месяца попыток забеременеть увенчались успехом. Я, взрослая замужняя женщина, бухгалтер, ощущаю себя залетевшей школьницей. 

Все рожают. Рано или поздно. И ведь это замечательно, когда муж мечтает о детях.

— Ты заставил меня! Ты меня принудил!

— Как тебе не стыдно говорить такое? Ты не любишь своего сына!

Сколько себя помню, я была послушной девочкой. Когда в старших классах школы мама приказывала вернуться домой ровно в восемь, в восемь вечера и не секундой позже я нажимала на кнопку дверного звонка. Стоило опоздать — меня ждал грандиозный скандал со слезами и обвинениями. Мобильные телефоны тогда были редкостью, и меня караулили прямо в подъезде.