— Эта колбаса для всех. Слышишь? Для всех, а не только для тебя.

Сервелат он заворачивает в пергаментную бумагу с видом, будто отвоевал его у дракона, а не купил в мясной лавке за углом. Я наблюдаю за его действиями, пытаясь понять, в чём опять провинилась?

 — Знаю я тебя, — продолжает Олег. — Всё сожрёшь, другим не оставишь.

От обиды и возмущения у меня заканчиваются слова. Он считает, будто я способна прикончить 300 граммов колбасы в одиночку?

— Хочешь сказать, что я вас с Ваней объедаю?

— Да. Именно так.

— Объедаю?

Качаю головой — не могу поверить, что он это сказал. Какого чёрта? Какого чёрта? Я заработала себе на еду! Или у нас в стране дефицит и в магазинах пустые полки? 

Спорить бессмысленно. Внутри грызёт пустота. К его долбанной колбасе я даже не притронусь, пусть подавится. Следую маминому совету — стараюсь не обращать внимания. Разворачиваюсь и иду в детскую — делать с Ваней упражнения к школе.

Полчаса я терпеливо сижу рядом с сыном на табуретке и наблюдаю за неловкими попытками обводить пунктирные буквы. Стоит отвлечься, и Ваня начинает психовать. Его слова в точности повторяют отцовские.

— Мама не смотрит! — визжит сын, швыряя на стол карандаш. — Опять сидит в своём телефоне! Всё расскажу папе!

В свои неполные семь паршивец уже имеет надо мной власть. Испуганная, я обещаю ему деньги, сладости, подарки, лишь бы тот не ябедничал отцу. Плюшевый медведь на кровати и тот пользуется большим авторитетом.

Я боюсь прикрикнуть на сына чуть громче, наказать чуть строже, ибо в конечном счёте сама окажусь виноватой — придёт «добрый полицейский» и в который раз подтвердит: маму можно ни во что не ставить.

Ваня забирает обещанный рубль и возвращается к ненавистным прописям, следя краем глаза, чтобы я не отвлекалась. Ещё один тюремщик растёт. Если сын не уважает меня сейчас, то что будет дальше? Скоро придётся прятаться по углам не только от мужа, но и от собственного ребёнка.

— Смотри, надо писать ровнее. Не выходя за линию. Вот так.

От усердия Ваня высовывает кончик языка. Детская ручка дрожит. Буквы выходят неаккуратные — слишком жирные, слишком кривые. До школы полгода, и я не понимаю, к чему эта гонка: чей ребенок научится читать и писать быстрее? Похвастаться друзьям? Потешить самолюбие?

У Вани не получается. Карандаш летит в другой конец комнаты, а сам ребёнок — к Олегу в гостиную. 

Коридор оглушают истеричные вопли:

— Не получается! С мамой делать уроки плохо! Она не смотрит! Не смотрит! Из-за неё я сделал в тетради дырку!

Напряжение становится запредельным. Все против меня. Все. Даже собственный ребёнок. В этой семье я бесправнее рабыни. И не знаю, как это изменить. Разве что раздолбать к дьяволу всю квартиру и уйти, хлопнув дверью. Может быть, действительно что-то разбить? Взять с полки металлическую машинку и швырнуть в окно. Или лучше — Олегу в голову.

— Ты даже уроки с ребёнком не в состоянии сделать! — гремит Олег, и я слышу приближающиеся шаги — сердитый топот. — Ни на секунду не оторвёшься от своего телефона. Даже интересно, что ты там делаешь? С кем общаешься?

Олег останавливается в дверях. Я сжимаю в руке ластик в виде морды оленя и сражаюсь с отчаянным желанием заорать, как последняя сумасшедшая. Бесцельно. Бессмысленно. Без слов. Открыть рот и позволить крику хлынуть наружу.

— Неужели нельзя уделить сыну немного внимания? Постараться хотя бы чуть-чуть? С ребёнком надо заниматься, иначе из него вырастет непонятно кто.

Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки. Держись. Скоро это закончится. Всегда заканчивается. Рано или поздно становится легче. В сумке таблетка. Сейчас он заткнётся, и я рвану к шкафу, доберусь до неё, выпью целую горсть.

 — Посмотри на Ваню. Добьёшься того, что сын не будет тебя любить. 

Хватит! Замолчи! Оставь меня в покое! Оставьте меня в покое все!

— Знаешь, что он говорил мне недавно?

Заткнись! 

— Что у Даника Малиновского мама лучше. 

Это слишком. В голове словно что-то лопается.

Я рычу сквозь плотно сжатые зубы и вскакиваю со стула. Ваня обнимает Олега за ногу, и надо остановиться, прекратить истерику, но я безумна, безумна, безумна. У всякого человека есть предел, и свой я достигла. 

Кричу и бью себя по голове. Один раз, другой. Ладонью — по лицу, кулаками — по бёдрам. 

Я плохая! Всегда самая плохая! Хуже всех!

Завтра ноги будут в чудовищных синяках. Фиолетово-жёлтые пятна растянутся от коленей до паха, и до кожи станет невозможно дотронуться, но сейчас я плачу, смеюсь, молочу по бёдрам изо всех сил — сильнее, ещё сильнее! — потому что единственная боль, которую ощущаю, — в груди. Я не могу больше. Господи, я не могу! Что мне делать, Господи?