Шрифт:
Володя закрыл глаза. Как это – ничего не видеть… никогда, ничего, не видеть родителей, дом, речку, лес… Темнота, кругом всегда одна темнота! А как ходить – наощупь? И тут дошло – и ходить Витя тоже не может. Захотелось плакать, но как плакать при всем классе?
Остальные уроки прошли кое-как. О произошедшем уже знала вся гимназия, на переменах перешептывались:
– Но ведь он все равно герой!
– Конечно, герой!
– А на войне всегда ранят.
После уроков Володя побрел домой, не разбирая дороги. Иногда он останавливался и закрывал глаза, пытаясь представить, как это. Что теперь может делать Витя? Лежать? И не просто лежать, а в полной темноте? Читать он не может.
Он ничего не может!
Вспомнился их с Шуркой история. А если бы Шурка тогда убежал? А если бы и Володю за собой потянул?
Война не для детей, сказал тогда Арсений Васильевич. Но ведь сколько взрослых – вот, на углу Фонтанки, куда они с Ниной иногда носят корзинку – там сидит инвалид, без ног, на такой маленькой тележке. Но он видит. А тот, другой – у Троицкого собора?
От ужаса все путалось в голове. И Володя, еле сдерживая рыдания, побежал к дому.
Дверь лавки была открыта, и он, толком не понимая, что делает, вбежал внутрь, увидел Арсения Васильевича, бросился к нему, обхватил обеими руками и расплакался.
Лавочник от неожиданности уронил бумаги:
– Володенька! Что ты, мальчик мой? Господи… ну, что сделалось, мой хороший? Николай, встань вместо меня тут…
Он увел мальчика в контору, усадил на диван, сел рядом, обнял, гладил по голове, приговаривая:
– Что сделалось с моим мальчиком? Ну, не плакай, никому тебя не дам… ну, маленький мой…
Наконец Володя оторвался от его груди. Арсений Васильевич осторожно вытер ему лицо:
– Дома что-то, малыш?
Володя помотал головой.
– Обидел кто?
– Нет… Арсений Васильевич! Помните… когда у нас мальчик убежал? Ну, на фронт?
– Помню.
– Он вернулся… он без ног… и он не видит ничего!
Арсений Васильевич сглотнул:
– Боже мой …
Володя снова уткнулся ему в грудь. Арсений Васильевич машинально погладил его по голове. Володя прошептал:
– Мне страшно.
Арсений Васильевич крепче обнял его:
– Бедный ты мой мальчик… и сказать-то мне тебе – нечего. Что же он наделал, дурачок… Ну, не плачь больше, сынок. Ничего не поделаешь.
– Как он теперь будет?
– Плохо будет, Володя. Ну, потом приспособится. И слепые ведь живут, и калеки…
Дверь распахнулась, вбежала Нина.
– Папа, что с Володей? Что с тобой?
Володя почувствовал, как к глазам снова подступают слезы. Арсений Васильевич вздохнул:
– Ниночка, потом расскажу. Иди домой, Володя придет сейчас.
– Папа!
– Ниночка, с Володей все хорошо.
Нина кивнула и тихонько вышла из конторы. Арсений Васильевич внимательно посмотрел Володе в глаза:
– Я тебе сказать хочу, Володенька. Береги себя. Когда что затевать будешь – всегда помни, что у тебя папа, мама, сестренки. Понимаешь? И Нина вот за тебя переживает. И я. Подумай сто раз, потом сделай. Хорошо?
Володя кивнул:
– Понимаю.
– Ну, иди к Нине.
Володя поднялся наверх. Встревоженная Нина встречала его в дверях, молча взяла за руку, провела к себе в комнату. Там Володя рассказал Нине про искалеченного мальчика. Нина слушала, всхлипывая.
– Нина, как он теперь будет?
– Я не знаю… – всхлипнула Нина, – не знаю. Это даже представить-то страшно.
Володя с шумом втянул в себя воздух, стараясь сдержать вновь подступившие слезы. Нина сочувственно смотрела на него:
– Да не стесняйся ты меня!
Володя снова заплакал, Нина тоже.
Наконец, он поднялся:
– Я пойду, мама ждет уже.
Мама была чем-то встревожена и не обратила внимания на заплаканного сына. Володя быстро скользнул в свою комнату, сделал уроки. Мама позвала ужинать, Володя отказался – сказал, что немного болит голова, он лучше пораньше ляжет спать.
Всю ночь ему снились кошмары – вот он после ранения ползет по полю, ничего не видит, не знает, куда ползти. Володя просыпался с бешено бьющимся сердцем, лежал некоторое время, вставал, ходил по комнате, потом ложился снова, засыпал – и снова полз куда-то в полной темноте.
Утром он проснулся совсем больным. Попытался было отговориться от гимназии, но мама, потрогав лоб, решительно отправила его из дома.
В гимназии было еще тревожнее, чем вчера. Повсюду говорили только о Вите. На большой перемене Штемберг созвал учеников в актовый зал, коротко рассказал о случившемся.