— Обойдёмся без долгов, угощаю.

Семёныч расцветает майской розой и светится, что та стоваттная лампочка. Помнится, мой батя тоже готов был плясать под дудку любого, кто ему наливал. Сплёвываю в грязь, в горле першит, и я бы действительно напился сегодня с удовольствием, потому что слишком сильно во мне ощущение, что попал в своё унылое прошлое. Кажется, что вот сейчас из-за поворота выйдет мать в своём клетчатом платье и в тапках на босу ногу, позовёт меня, а после будет суп на воде и самый вкусный десерт на свете — хлеб, посыпанный сахарным песком. А после вернётся папаша и всыплет всем подряд.

Так, не о том мне нужно думать, и пить не собираюсь — не сейчас, не за рулём.

— Вот тут у нас бар, — хохочет Семёныч, указывая заскорузлым пальцем на небольшой вход с торца магазина. — Мы люди простые, но кое-что в культуре понимаем.

Культура в их понимании — пыльное помещение с парочкой белых пластиковых столиков, бумажная гирлянда на стене, а под ней плакат с полуобнажённой барышней. Хмурая Зинка на наше появление оживляется и, вильнув бёдрами, убегает за спиртным и закуской. Ей лет сорок и по всему видно: хочет замуж. Ну или просто приключений на округлую задницу.

— Не обращай внимания, она так с каждым незнакомым мужиком себя ведёт. Сейчас ещё сиськами тереться начнёт.

Семёныч гнусаво хохочет и хлопает меня по плечу. Всё-таки люди такие милые становятся, если им дать то, что нужно. Просто кому-то необходимы миллионы, а вот Семёнычу — водки испить нахаляву да хорошо закусить.

— Пожалуйста, ваш заказ, — щебечет Зинка и правда, наклоняется ниже, но я успеваю слегка отодвинуться, и из её плана по моему соблазнению выпадает одно звено. — Если надо будет что-то, я там, в торговом зале. Зовите.

— Непременно, — улыбаюсь, а Семёныч уже буквально похрюкивает от смеха.

Зинка шикает на него, но Семёныч слишком счастлив, чтобы его это проняло.

— Может, огурчиков солёных накрошить? Под водочку будет самое то. Это наши, местные, я сама солила! Пальчики оближете. Вряд ли такие пробовали когда-то.

— Идите, Зинаида, там уже покупателей, наверное, толпа.

Зина поводит плечами, бросает на меня последний плотоядный взгляд с долей разочарования и скрывается в двери. Даже хлопает ею порывисто — наверное, чтобы я, идиот, осознал, какое сокровище из рук выпадает.

— Она ещё та жучка гулящая, — сообщает по секрету и бодро разливает водку по пластиковым стаканчикам. — А ты мужик видный, вот она и хлопочет. Обычно от неё только матюги и слышно.

Честное слово, меньше всего мне нужна сейчас озабоченная Зинка, но снова улыбаюсь и откидываюсь на спинку пластикового стула.

— Давай, друг, за знакомство, — Семёныч подталкивает ко мне стаканчик, а я беру его в руки. Пить не буду, но поддержать видимость — дело святое.

Семёныч так активно хлещет водку, что совсем не замечает, следую ли я его примеру. Ему важно, чтобы у него не отобрали смысл жизни и не передумали наливать да кормить, всё остальное отходит на второй план.

По блеску в глазах замечаю, что Семёныч уже дошёл до нужной кондиции, да и содержимое бутылки уже близится к концу. Теперь он либо начнёт говорить, либо я уйду на все четыре стороны.

— Значит, Реутовы, — делает он правильный выбор, а я заказываю у Зинаиды её хвалёные соленья, колбасу да ещё одну бутылку.

Глаза Семёныча горят жадным блеском, а я вторю:

— Значит, Реутовы.

— Да, живут у нас такие, — будто я сам не знаю. — Сектанты чёртовы. Слухи ходят, что Машка Реутова — ведьма, и сыночки ейные совсем с башкой не дружат. Все в мамашу. Молитвы поют вечно, идиоты.

Семёныч уже на той стадии опьянения, когда теряются границы, и язык молотит сам по себе, без связи с мозгов. Не обращает внимание, что я, по сути, пришлый человек, могу узнать что-то лишнее — ему хочется говорить. И пить, но я накладываю ему в тарелку сомнительного качества салат, чтобы не вырубился прямо здесь за столом.

— Говорят, у них девчонка была на воспитании… то ли племяшка, то ли детдомовская, — бросаю наживку, и Семёныч проглатывает её, даже не интересуясь, откуда мне это может быть известно.

— Ага, племяшка, — кивает и отправляет в рот ложку салата. Жуёт, запивает пивом, снова кивает. — Хорошая выросла девка. Приехала недавно, поздоровалась так уважительно, конфеты мне подарила. Смешная девчонка, зачем мне конфеты?

Про себя улыбаюсь: это так на неё похоже.

Семёныч тем временем выпячивает грудь, хлопает себя кулаком в районе сердце и расплёскивает пиво. Развезло, голубчика.

— Я ж её прятал от Машки, когда та наказывать девку собиралась. Ага, в моём домике бывало ночевала. Совсем ободранная была, худая, в синяках. Я прикармливал её конфетами, вот она и возит мне их теперь. Очень смешная.