Глеб прекрасно знает меня, что же до Громовой… К ней приходил Самаэль, и она все еще не шагнула в брешь – вряд ли на нее вообще кто-либо может надавить.

Но Кукла удивляет.

Не вжимается сильнее в Ковалевского, не бегает взглядом по мебели в кабинете, не отводит его от Доронина. Смотрит почти с вызовом.

Хм, возможно, для нее не все еще потеряно, и она вывезет…

– Хорошо, - наконец с нескрываемым удовлетворением кивает Глеб. – Миша проведет для тебя экскурсию, посмотрит, что ты можешь и над чем надо поработать, а мы пока побеседуем.

– Но… - начинает Ковалевский, только сейчас убирая руки с плеч девочки-цветочка, и замолкает под взглядом смотрителя, и коротко кивает. – Пойдем, - открывает светлый дверь перед Куклой.

– Спасибо, - поворачивается недособирательница ко мне и Эли, сжимает в руках ремешок сумки. Ее розовое пальто, сумка, каблуки… Она смотрится нелепо и неуместно в серо-сизых тонах кабинета, коридоров, этого здания. Клоун в морге. – И… я хочу извинится за…

– Не бери в голову, Кукла, - пожимаю плечами. – И учись думать.

– Да, - кивает она, несмело улыбаясь. – Я поняла. Спасибо, - и скрывается за дверью.

– Как быстро растут дети, - качает Эли головой, вызывая у меня короткий смешок. Доронин за всем этим наблюдает с невозмутимостью дохлого льва, стаскивает с носа очки и указывает на диван.

– Про это… создание, - начинает он, - мы поговорим с тобой потом, Аарон. Сейчас я хочу, чтобы ты оставил нас с Эли вдвоем.

– Нет, - качаю головой.

Диван тоже все тот же: старый, с выпирающими пружинами, следами пролитых кофе, чая и Бог знает чего еще, дико скрипучий. Он скрипит так, будто молит о смерти, будто стонет хрипло-ржавым шепотом. И проблема не во времени. Этот диван скрипел так всегда, с того самого мгновения, как сошел с конвейера, будто заранее готов был сдохнуть.

– Зарецкий…

– Можешь даже не начинать, - улыбаюсь. – Хочешь, звони Санычу, хочешь, стучи своему начальству, но… нет.

Доронин вздыхает, все еще протирает свои очки, хмурится. Он выглядит как потасканный пес – уставший, голодный и озверевший.

– Ну… может, оно и к лучшему, - бормочет себе под нос, возвращает взгляд ко мне с Лис. – Ты знаешь про ведьм?

Киваю.

– Скорее всего, теперь к ведьмам добавились собиратели.

– И ты сейчас посвятишь меня в детали, - вздыхает Элисте. Напуганной или настороженной не выглядит и… не ощущается.

– Деталей мало, Громова. И прежде, чем «посвящать тебя в них», мне надо, чтобы ты ответила на мои вопросы.

– Валяй, - Лис откидывается на спинку. – Только давай без трагических пауз и нагнетаний. У меня какая-то дерьмовая неделя, если честно. Не усугубляй.

Доронин только хмыкает, лезет в карман за мобильником, что-то нажимает.

– Диктофон, - поясняет смотритель скорее мне, чем Эли. – Опиши мне, что и кого ты видела, что чувствовала, когда пришла за Кариной.

– За первой с этой хренью? – и, не дожидаясь ответа: – Да ничего, на самом деле. Там были только люди, когда я приехала. Немного задержалась из-за… Осень, ты понимаешь, - в итоге пожимает плечами. – Примерно минут на двадцать-двадцать пять. Когда остановилась, смертные уже стояли возле. И да, я уверена, что это были просто люди…

– Мы знаем.

– Дальше, как обычно, припарковалась, сделала так, чтобы они меня не заметили, пошла к машине. У нее был красный Купер. Вся морда разбита, на дороге только задница торчала. Я не видела лица – сплошная мешанина из машины, стекла, подушек безопасности и крови. Протянула руку…

– Ты говорила, что в машине был ребенок, - зацепился Доронин.

– Детское кресло и ботинок на заднем сидении. Фантики, - Эли прикрывает глаза, хмурится, погружается в себя и ту аварию. – Кажется, видела еще детский рюкзак, но не уверена. Если и был, то валялся под сидением. Маленький пакет сока точно валялся. Я прошла к водительскому окну, заметила, что внутри горит свет, попробовала найти чистый участок кожи. Не смогла. Карина рыжей была – единственное, что четко рассмотрела.

– Дальше.

– Коснулась ее щеки. Кожа была холодной, влажной от дождя, пружинила под пальцами. Я не поняла, что в ней нет души. Не стала проверять, потому что не было времени, так полезла.

– Дальше, - чеканит Доронин как заевшая запись.

– Дальше все. Вместо души я схватила эту дрянь. Вязкую, гнилую, липкую, как растаявшая на жаре жвачка. Одернула руку и свалила. Потом позвонила тебе.

– А со вторым трупом?

– Там я все поняла почти сразу, - голос Эли звучит еще глуше. Слова и фразы еще более отрывистые, дыхание медленное. Эти воспоминания одни из последних, вытащить их проще, чем те, что о Карине.
– Телефон не ловил, не тегировал место, да и…

– Что?

– Не так что-то было в том парке. Не знаю: тихо, безлюдно, почти без запахов, промозгло очень. Какой-то странный холод для середины октября, - качает Лис головой. – Сухой. Я принюхалась, но запаха души, звука смерти не уловила, поэтому пошла на запах трупа… крови. Он меня к ведьме и привел.

– Больше ничего не почувствовала? Никого рядом не видела?

– Нет. Там не было никого. По крайней мере, не в тот момент, как я пришла. Только тело и… его части под лавкой. Я дотронулась до лодыжки, чтобы убедиться, что души действительно нет, но больше ни к чему не прикасалась, - Эли передергивает плечами, вдыхает и выдыхает несколько раз, открывает глаза и впивается взглядом в лицо Доронина. – Зачем ты спрашиваешь об этом снова, Глеб?