– На самом деле я просто хочу рассказать тебе все до конца. Эли тут, чтобы убедиться, что я ничего не упущу.

Варвара молчит, дергает неопределенно плечом и нехотя переводит взгляд на Аарона. Она не строит ему глазки, не кокетничает, смотрит странно, будто пытается что-то понять, будто над чем-то размышляет.

– Когда ты пришла ко мне, ты сказала, что родители водили тебя в церковь, что ты говорила со священником, ставила свечи, молилась, освящала цепочки и кольцо.

– Да, - бездумно кивает девушка.

Зарецкий немного подается вперед.

– А ты верила? – и пусть вопрос звучит тихо, но Варя вздрагивает так, будто Аарон орет.

– Во что?

– Во все: в Бога и дьявола, в свои действия и силу собственных слов?

Бэмби удивляет. Удивляет тем, что не торопится отвечать, действительно думает над ответом, немного хмурится, опускает глаза.

– Нет. Тогда не верила, - снова это нервное подергивание плечом. Не быть ей хорошим игроком в покер. – Просто хваталась за все подряд.

– И сейчас тоже не веришь, - это не вопрос – утверждение. И Бэмби с Зарецким не спорит, чем снова меня удивляет.

– Я понимаю, - произносит осторожно, немного комкано, - но не верю. Наверное, для этого нужно какое-то время.

– Ты… Как много ты знаешь о религии, как много читала, слышала?

– Наверное, как все, - Варвара отрывает взгляд от кружки с какао, снова смотрит на Аарона, напряженно и немного настороженно. Ей не нравится этот разговор, мое присутствие, вся ситуация, вопросы Аарона не нравятся больше всего, пожалуй. С каждым следующим она хмурится все сильнее. – Ад, рай, грехи и воздаяние за них. Ангелы, демоны.

Зарецкий чуть дергает уголком губ, рассматривает Бэмби немного снисходительно. Это есть у иных, у всех иных, не только у Зарецкого. Мы все смотрим на людей, как на маленьких детей – с уничижительным снисхождением и завистью. Они счастливы в своем неведении, они беззаботны и полностью свободны. Мы… чаще все-таки нет.

– Знаешь ли ты что-то об Охоте Каина?

Варя хмурится, немного нервно проводит по волосам, приглаживая и без того идеальные пряди. Зарецкий незаметно вздыхает, трет виски короткое мгновение.

– О Дикой Охоте, Кукла?

– Картина, - кивает девушка неуверенно, выплевывает это слово, проглатывая звуки, словно торопится избавиться от него. Она надеется, что это всего лишь картина, хочет верить, что с ней это никак не связано. Напрягается сильнее.

– Почти, - вздох на этот раз заметнее. – Дикая Охота, Кукла, когда-то очень давно состояла из адских всадников и их гончих, когда-то очень давно они поднимались из ада в поисках сбежавших, заблудившихся душ, в поисках грешников. Люди рисовали на домах кресты и оставляли еду на пороге, запирали ставни, затыкали тряпками и ветошью дымоходы, молились, делали все, чтобы гон пронесся мимо.

– При чем тут… Зачем…

Голосок Бэмби дрожит, она все еще сопротивляется, отказывается понимать, не хочет думать. Со мной было хуже, я вышла из себя…

– Охота Каина в самом начале забирала лишь грешников. Ну, или считалось, что так и было, – голос Аарона отгоняет от меня воспоминания, стирает темную комнату и иного, стоящего напротив, нависающего надо мной, цедящего почти те же слова по слогам, речитативом, как заупокойную, - лишь тех, кто предал, попрал Бога, кто сбежал из Ада. Им не было дела до праведников и святош, до обычных людей.

– Андрей, история…

– По крайней мере, план был такой, - обрывает спокойно Варин лепет Аарон.
– Единственное, он… немного не удался, Кукла. Охота и ее всадники… тяжело контролировать взбесившуюся, напившуюся крови и криков свору. Тяжело контролировать тех, кто рожден чужими криками, кто вскормлен болью и страданиями, кто жаждет их так же отчаянно, как ты глотка воздуха, кто видит свет звезд и луны лишь короткие два часа.

– Я не понимаю…

– Свора вышла из-под контроля почти сразу же. Они забирали любого, кто попадался им на пути, начали убивать, потом жестоко убивать, потом пытать и убивать. В общем, нужно было что-то менять, - Аарон снова кривится.

– Нет, - мотает Бэмби головой, - не говори…

– На место той давней Охоты Каина пришли собиратели, Кукла. Бывшие люди, бывшие грешники, отлученные от церкви, отвергнутые или отвернувшиеся от Бога, с частью ада внутри. С теми самыми гончими. И они все еще жаждут убивать, терзать и кромсать.

– Я не…

– Ты – собиратель, Кукла, - кривит Аарон губы, щурится. – Ты, по сути, если убрать все лишнее, если не искать красивых слов, не щадить – просто адский пес.

Варя застывает, замирает, бледнеет так стремительно, что, кажется, сейчас упадет в обморок, а потом откидывает голову назад и начинает хохотать. Смеется громко и надрывно, так, что выступают слезы. Ее смех слишком громкий, слишком неприятный, режет по нервам, бьет по ушам. На наш столик начинают коситься. В открытую смотреть не решаются из-за Аарона, но коситься начинают.