Громова бросает на меня какой-то непонятный, изучающий взгляд, потом снова передергивает плечами и отворачивается.

– Пусть так. Но Варя еще может измениться, она молода, - еще одно легкое пожатие плечами и немного задумчивое продолжение. – Перед тем, как ты сдашь ее Доронину, я все же хочу рассказать Бемби о том, кто мы. Что ты ей ответил, когда она спросила тебя, почему стала вдруг иной, хотя была человеком?

– Кукла не спрашивала, - пожимаю плечами.

– То есть как? – Лис поворачивает ко мне голову так резко, что с ее волос срываются капли дождя, падают мне на лицо. Я только руками развожу.

– Я же говорю, что умом она не блещет. Наверняка, сочинила для себя очередную сказку и поверила в нее. Люди, по большей части, не хотят знать правду. Особенно когда она не вписывается, рушит устоявшийся порядок, когда пугает, когда мерзкая и грязная.

– Она когда-нибудь спросит.

– Наверняка, - киваю. – Когда будет готова. Что сегодня случилось, Лис? Что произошло в парке и почему ты пьешь?

– Пью… просто устала. Хочу перестать думать. Оказывается, это не так просто, как все привыкли полагать, - немного нервно усмехается. – А в парке… Там труп. И я. Он вырвал ей горло и язык. Все, что поместилось, сложил в ладони, остальное выкинул рядом, прислонил аккуратно, так, чтобы я обязательно увидела, поправил одежду, волосы. Вообще никуда не торопился. Все очень показательно, без лишней суеты. Кровь вокруг. Давно не видела так много крови, ее запах все еще у меня во рту, - Эли разжимает кулак, и остатки сигареты сбрасывает ветром вниз.

– Ты сказала, «чтобы ты увидела»…

– Не знаю, - качает головой Эли. – Но у меня почему-то именно такое ощущение. Возможно, я не права. Но… - Громова поворачивается всем корпусом, отбирает у меня бутылку, делает большой глоток и встает на ноги, спрыгивает на крышу.

– Но? – я оказываюсь там же следом за ней.

– Ты ведь говорил с Дорониным? Уверена, что говорил, парни еще там, а твоя машина стояла у входа. Мне Ковалевский мозг вытрахал своими вопросами, какого хрена я приехала туда вместе с тобой, почему…

– Не делай так больше, - морщусь я.

Элисте идет немного впереди, идет уверенно, быстро, но после моих слов останавливается и удивленно оглядывается через плечо.

– Не делать как?

– Не произноси в одном предложении Ковалевский, себя и вытрахал.

Глаза Эли становятся огромными, она смотрит с недоверием, иронией, на лбу сексуальная складочка.

– Ты же это не серьезно.

– Я очень серьезно. Ковалевский – твоя Кукла, Эли.

– Нет, - фыркает она, - он – трусливый лев.

Я не сразу соображаю, о чем она, а когда доходит, удивление уже на моем лице.

– А я тогда кто? – останавливаюсь в нескольких сантиметрах от Громовой, втягиваю ее запах, смотрю в глаза цвета безоблачного осеннего неба. Собственный голос низкий.

– Не знаю, возможно, король гоблинов? – отчего-то шепчет. Между нами снова разряды и электричество.
– Джарет?

– Это другая сказка, Лис, - качаю головой, склоняясь к губам. Они холодные и влажные из-за дождя, пахнут алкоголем, табачным дымом и Эли. Сладкие и бархатные. Я притягиваю Громову, вжимаю в себя, обнимаю одной рукой узкую талию, вторую кладу на затылок, зарываясь пальцами в короткие пепельные пряди. У нее влажные волосы, мягкие, тело прохладное и тонкое. Ее руки скользят мне под футболку, ногти царапают кожу на пояснице. Громова дразнит, не пускает мой язык внутрь, ласкает кончиком собственного мою нижнюю губу, прикусывает резко и отрывисто, отстраняется на миг. Глаза блестят, взгляд затуманен.

– Да, - кивает медленно.
– Зато она подходит тебе больше, Аарон. Ты – не добрый волшебник.

– Нет, - соглашаюсь, снова ее целуя. Я рад, что Лис это понимает, что видит меня, я рад, что Лис сейчас в моих руках, что отвечает мне, что дразнит, что не сдается. У нее во рту охренительно жарко и сладко. Крышесносно.

Я втискиваю ее в себя сильнее и сильнее, острее ощущая изгибы тонкого тела, вжатого в мое через влажную одежду. Скользя ладонями по спине, лопаткам, талии, шикарной заднице. Мерцаю к ней в квартиру, потому что дождь и ветер надоели, потому что я хочу Громову под собой и вокруг меня, извивающуюся, стонущую, царапающую в кровь мою спину. Потому что мне мало ее сейчас, но…

Мы не договорили.

…мысль зудит где-то в подсознании дрелью придурка-соседа. Там я ее и оставляю.

Потом.

Я подталкиваю Эли к ванной, стягиваю куртку, футболку, расстегиваю джинсы, пока она занята моей одеждой, не прекращаю целовать. Это похоже на какое-то наваждение, на сумасшествие, но я не могу и не хочу с этим ничего делать. Мне отлично. Мне охренительно. Так, как не было уже очень давно.

Лис прекрасна, нетерпелива, голодна, немного пьяна.

Похоть между нами, жажда, голод. Порок и искушение. Темные, огромные, неотвратимые. Как цунами, как чертов зыбучий песок.

Я приподнимаю ее над бортиком, ставлю в ванную, она шарит рукой по стенке, пытаясь найти вентили, задевает какие-то бутылки и тюбики. Они валятся на пол, под ноги, разлетаются по кафелю и акрилу с глухим стуком.

Я шагаю следом за Эли, скольжу губами по тонкой шее, бьется в язык пульс. Частит, лихорадит, мурашки на нежной коже.

Льется сверху вода, сначала холодная, через секунду уже теплая. Эли стонет тихо, запрокидывает голову, подставляя мне себя.

Я скольжу руками ниже, нахожу застежку, стягиваю с нее белье. Опускаюсь еще ниже, целуя коротко, отрывисто ключицы, грудь, ложбинку, напряженный живот, провожу языком по пупку.