Лебедева опускает голову, смотрит на носки своих кроссовок, сопит и думает. Она понимает, что по-другому никак. Пробует сейчас найти варианты, но уже знает, что их нет, поэтому сопит и сжимает мою руку все крепче.

– Ладно. Прости, я все знаю, просто…

– Все хорошо, Дашка, - улыбаюсь я подчеркнуто дебильно. – Я действительно обещаю, что это ненадолго. Со школой тоже разберемся.

Лебедева вскидывает на меня голову.

– Со школой? – вторит эхом Кукла.

– Я хожу в школу, одиннадцатый, - объясняет задумчиво мелочь. Кажется, Кукла давится воздухом и чем-то еще. Надеюсь, что собственным эго. Дашка смотрит на меня вопросительно и требовательно одновременно. – Я не буду ходить в школу?

– Неделю максимум, Даш. Так надо. Пока не найдем кого-нибудь.

Она обдумывает мои слова несколько мгновений, снова борется с собой.

– Хорошо, - встряхивается вдруг Лебедева. – Надо, значит, надо. 

Она сегодня удивляет меня без конца. В какой момент успела повзрослеть? Дети обычно никого и ничего не слышат, кроме своих желаний. И Дашка, несмотря ни на что, не сильно все же отличается от обычного ребенка.

– Ты меня иногда пугаешь, мелочь, - говорю, утягивая ее за собой.

– Я? – удивляется она. – Значит, я молодец. Напугать такого, как ты, Андрей, дорогого стоит. Если что, это будет моей эпитафией.

– А вот теперь бесишь, - привычно отрезаю. Мелкая только хмыкает, идет за мной к выходу с площадки, чуть сбоку перебирает цокающими каблуками Кукла.

Я успеваю дойти до лестницы, когда понимаю, что что-то все же с Дашкой не так. Понимаю раньше, чем расслабляется ее рука в моих пальцах, озадаченно оборачиваюсь. Дашку заметно шатает. Из носа – снова кровь, и девчонка виновато улыбается.

– Кажется, мы пришли Зарецкий, - едва слышно шепчет, и я беру ее на руки.

– Это только кажется, мелкая.

Лебедева не теряет сознание, просто очень слаба.

Кукла помогает справиться с подъездной дверью и замками квартиры на пятом. Делает все молча и без лишних вопросов. Почти как нормальный человек.

Дашкина квартира встречает вонью и духотой благовоний, завываниями на псевдо-санскрите и дебильной музыкой из разряда «вся-жизнь-тлен» из-за закрытой двери гостиной. Я сгружаю Лебедеву в ее комнате, стараясь не смотреть и не обращать внимания на скудную обстановку, стараюсь не поддаваться желанию разнести тут все к херам и начистить морду ее отцу. Я обещал. И я держусь.

Кукла осматривается неуверенно, на ее лице почти отвращение, уничижительная брезгливость, я не хочу, чтобы Дашка ее заметила. Беру Барби за локоть и вывожу в коридор, пока она не ляпнула что-нибудь, за что я ее размажу.

– Тебе пора домой, - провожу по волосам. Говорю громко, чтобы заглушить завывания из гостиной. Кукла заметно напрягается, отрывает взгляд от вешалки в углу и смотрит на меня.

– Но…

– Без «но», надо было сразу тебя отправить, но времени не было, а я обещал Эли, что присмотрю за тобой. Я позвоню завтра, и когда позвоню, хочу услышать четкий ответ о том, чего ты хочешь. Твоя тирада сегодня в машине, несомненно, мила и полна похвального энтузиазма, но я от души тебе советую подумать еще раз.

– Я не изменю решения, тут не о чем думать, - упрямо дергает девчонка головой. И смотрит выжидательно. Чего ждет, мне непонятно.

– Что? Ты ждешь аплодисментов? Попыток тебя отговорить?

Кукла передергивает плечами, хмурится, а потом все же выдает:

– Ты останешься с ней? – указывает кивком головы на приоткрытую дверь.

– Да.

– Я могу помочь, - поджимает Барби губы задумчиво. – Собрать вещи и прочее, а еще Даше надо согр…

– Так, Кукла, давай проясним, - сжимаю я переносицу, удерживая девчонку за локоть. – Ты мне не интересна: ни как собирательница, ни как женщина. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, что на тебя слишком много навалилось и ты не справляешься со стрессом. Но кроме седативных и помощи предложить ничего не могу. Поэтому, сделай себе одолжение, сосредоточься на действительно важных вещах.

– Я… - она краснеет, отводит взгляд, цепляется за сумку. – Почему ты со мной возишься тогда, не проще сдать? – выплевывает ядовито и обижено. – И вообще, я видела тебя сегодня. Я знаю…

Мне хочется рычать, ржать и биться головой о стену одновременно. Все-таки Эйнштейн был прав: человеческая глупость безгранична.

– Мы заключили с тобой сделку, Кукла, - не даю договорить.
– И вожусь я с тобой только из-за нее. Все. Нет больше причин. Это ясно? А о том, что ты видела… Ты не знаешь и половины и, если повезет, никогда не узнаешь.

У нее в глазах слезы, стыд, смущение и обида.

– Ясно, - кивает осторожно, снова оглядывается брезгливо, ежится. – Я хочу домой.

– Отлично, - сухо киваю и мерцаю. Куклу я оставляю у подъезда, напоминая еще раз о том, что она должна подумать, сам же возвращаюсь к Дашке, захожу в комнату. Лебедева сидит на продавленном диване и пялится куда-то в стену. Собираться даже не начинала, не сняла пуховик, не включила свет.

Завывания за стенкой начинают раздражать, и я иду в гостиную.