Из душа Дашка выходит только минут через двадцать…

Плакала.

… в заношенной пижаме и с вымученной улыбкой на слишком ярких искусанных губах. Она знает, что я слышал. Дашке неловко, почти стыдно.

И это, мать его, неправильно. Ей не должно быть стыдно. Ни за что. Ни за слезы, ни за родителей, ни за чертово пробуждение. И я хочу сказать ей об этом, но понимаю, что сейчас не лучшее время, и мне стоит попридержать «старческую мудрость» при себе. Возможно, подавиться ей и оставить так и невысказанной вообще никогда.

Поэтому я просто отдаю Лебедевой чашку с успокоительным и дожидаюсь, пока она заберется в кровать. После забираю пустую кружку и касаюсь лба.

– Спи, мелочь, тебе очень нужен сон.

– Тебе тоже, Андрей, - шепчет она едва слышно.

В сон Лебедева проваливается даже легче, чем Элисте. И как только она закрывает глаза, я возвращаюсь в парк, в котором оставил собирательницу и машину, и первое, что вижу – долбаных смотрителей и их «бравый отряд» вместе с Ковалевским.

Ковалевский в первое мгновение после моего появления смотрит так, словно глазам своим поверить не может, будто готов выпрыгнуть из штанов из-за моего появления. Такая реакция мне кажется сомнительной и почти смешной. Но мальчишка быстро берет себя в руки и пробует спрятать наглую ухмылку.

Получается у него не особенно. Он слишком молод, хреново себя контролирует.

– На ловца и зверь, - хрустит шеей светлый, отталкиваясь от моей тачки.

Я только бровь вопросительно вздергиваю, наблюдая за приближением Медведя. От него почти несет осознанием собственной значимости и пафосом.

Он идет наигранно лениво, почти небрежно, засунув руки в карманы, наверняка кого-то копирует. И я даже могу предположить кого.

Смешок сдержать получается чудом. Гад вряд ли будет рад появлению у него «фанатки».

Мальчишка останавливается на расстоянии вытянутой руки, смотрит все еще самоуверенно и почти торжествующе, собирается что-то сказать.

Но я вздергиваю руку, призывая к молчанию, выуживаю из кармана телефон, набираю Лис.

В трубке сначала гудки, после – голосовая.

Ковалевский заметно бесится из-за моего поведения.

– Где Эли?

– Какого черта твоя тачка тут делает?

Оба вопроса звучат в унисон. И никто из нас отвечать не собирается. Я оглядываюсь, пробегаюсь взглядом по лицам иных. Хмурюсь, потому что только теперь понимаю, что их слишком много, и они слишком взвинчены. Возвращаю внимание к Ковалевскому. В воздухе напряжение и нервозность, слишком много суеты.

Ничего не меняется, да?

– Что твоя тачка тут делает?
– цедит мальчишка, не выдерживая первым.

– Ждет меня. Где Элисте? – повторяю свой вопрос, напоминая себе о том, почему не могу просто съездить сопляку по морде. Вспоминается плохо.

– Это не ответ.

– Другого у меня нет. Еще раз - где Эли?

– Зарецкий… - снова цедит многозначительно Медведь. – Я ведь могу и…

– Аарон, - раздается знакомое из-за спины, заставляя меня повернуть голову, а шавку совета заткнуться. На дорожке в парк, чуть сбоку, Доронин.

Он стал еще толще с нашей последней встречи, впрочем, как и его очки. Костюм – старомодный, на трех пуговицах – почти трещит на животе, на манжетах темнеют пятна. Челка прилипла ко лбу: то ли от пота, то ли из-за дождя. Смотрит внимательно, холодно, сосредоточено, хоть и немного устало.

– Глеб, - киваю мужику. – Отзови своего солдата, он нагоняет на меня невообразимую тоску: у меня пес был когда-то – мелкий, громкий и тупой. Я пнул его слегка, и Тузик сдох. Теперь вот, - развожу руками, - скучаю. Бесполезная тварь была, но забавная.

– Зарецкий! – почти натурально рычит пацан, подаваясь ко мне. 

– Миша, - тут же тихо одергивает сопляка Глеб, и тот дергается, как от удара. Губы кривятся от злости, желваки – на скулах, взгляд почти бешеный. Плохо, - иди, покури. Я дальше сам.

– Но…

– Михаил!

Мальчишка смотрит почти с ненавистью несколько секунд, а потом все же уходит.

Они с Куклой, что ли, в детстве в одной песочнице сидели?

– Напрасно ты с ним так, - качает головой Глеб, поравнявшись со мной. Мы оба смотрим в спину пацану. – У него есть задатки.

– Он слишком открыт и предсказуем, - пожимаю плечами. – Волков его сбросил, и ты сбросишь.

– Посмотрим, - отказывается соглашаться Глеб. – Мальчишка просто еще молод.

– Молод? Ему полтинник, да? – усмехаюсь.
– И он все еще жаждет добра и справедливости…

– …во имя луны, - кривится Доронин.

– Что? – удивленно поворачиваюсь к мужику.

– Не обращай внимания. Я эти выходные с племянницей провел, - он снимает очки, вытаскивает из кармана платок, - никак не отойду. Ты ищешь Громову?