Книги – несколько Библий, Коран, Тора, ничего такого, что было бы сложно достать, издания хоть и не новые, к реликвиям не имеют никакого отношения.

Я пролистываю Библию и Тору, замечаю пометки на страницах все теми же мелкими буквами, но тщательно не присматриваюсь, еще будет время. Под книгами и картами какие-то листовки и вырезки, распечатки, несколько вудуистских брошюр, что-то из этого исписано, что-то нет, что-то измазано в крови, на чем-то жирные пятна. Полная каша, действительно похожая на бред.

Что ты искал, Игорь?

Я отворачиваюсь от стола, еще раз пробегаюсь взглядом по стенам, потолку и полу. Эти символы напоминают семитские, но… только напоминают. Тут перевернутые девятки, дрожащие молнии, «ж», похожие на пентаграммы, и лежащие на брюхе восьмерки.

Мне здесь не особенно нравится, стены давят, эти символы сковывают и как будто приглушают мои ощущения, пытаются загасить ад, но… как-то не так. Чувство, что на меня действуют в полсилы или даже меньше. 

Не понимаю.

Я снова отворачиваюсь, сгребаю все бумаги, фотографии и книги в одну кучу и сваливаю у входной двери. С этим придется повозиться, но… какие у меня варианты? В Доронина и его бравых парней я верю примерно так же, как и в воздаяние.

За второй дверью комната дочери Игоря, тут ничего не тронуто: учебники, игрушки, аккуратно застеленная кровать, безделушки и фотки когда-то счастливой семьи, розовый рюкзак в углу.

Я напрягаю память.

Сколько было Алине, когда она пропала? Восемь или девять, кажется…

Я плохо помню подробности того дела, практически совсем не помню. Игорь ко мне не приходил, дело вел Контроль, может быть, лично Волков.

Я закрываю дверь в застывшую во времени, замороженную воспоминаниями, наполненную болью Озерова комнату и иду на кухню.

Здесь полный завал: одежда, посуда, два кресла, книги, еще какое-то барахло. Игорю надо было освободить место, и то, что не смог выкинуть, бывший смотритель свалил сюда. Я бегло осматриваю шкафы, до которых могу добраться, стол и холодильник. Но ничего интересного не нахожу. Еда, покрытая плесенью, какие-то травы, брюки и рубашки, воняющие затхлостью – свалка забытых, ненужных вещей. В холодильнике несколько банок с кровью, такой старой, что она вязкой жижей растекается по дну, хлопьями пыли оседает на стенках.

Здесь же на столе несколько самодельных оберегов из веток, камней, стекла и глины: славянские, китайские, индийские, еще какие-то. Ржавые ножи, вилки с присохшими остатками еды, кружки, банка с чем-то терракотово-болотным. Как и кровь в холодильнике, оно вязкое и липкое. Я не рискую открывать, просто поднимаю. В жиже что-то чернеет. Требуется несколько мгновений, чтобы понять, что это мелкие кости. Может, крысиные, может, кошачьи или птичьи.

Я возвращаю банку на место, еще раз осматриваюсь и выхожу. Проверяю ванную и туалет, шкаф в длинном, узком коридоре. Больше ничего не трогаю, потому что не вижу необходимости.

А через двадцать минут я все-таки выхожу из квартиры, с ворохом бумаг подмышкой, прижимаю телефон к уху плечом, раздраженно слушаю гудки в трубке.

Мне нужна информация и лучше из первых рук.

– Только не говори, что у тебя в «Безнадеге» очередная дама в беде, - усмехается Волков.

– У меня дома две дамы в беде, - отбиваю, бездумно разглядывая улицу. Людей немного, можно будет зайти под арку и наведаться в Ховринку. – Но разговор сейчас не о них, что…

– Ты сказал «дома», Зарецкий? Погоди, дай сяду, - Гад усмехается, но голос не звучит особенно удивленно.

– Можешь лечь, разрешаю, а заодно расскажи, что ты помнишь по делу Алины Озеровой, - я не собираюсь сегодня мериться размерами остроумия, не до того.

– То есть Громову ты со мной обсудить не хочешь? – становится серьезным Волков.

– А есть что обсуждать? Я знаю о внутреннем расследовании, знаю, что Доронин вцепился зубами в это дело, знаю, что кто-то из Контроля сейчас лазает по Ховринке и уничтожает остатки того, за что можно было бы зацепиться…

– Они не так плохи, Аарон, - вздыхает Волков, обрывая.

– Там твои парни? – спрашиваю сам не зная зачем, ответ на этот вопрос мне известен. Амбрела – старая мозоль, на нее давно все махнули рукой, и сама по себе она не представляет никакого интереса. Саныч не посчитал нужным втягивать в расследование главу Контроля и его парней. На них – только жесть. А мертвый смотритель – ни хрена не жесть, ну и Глеб, само собой, вцепившийся в это дело, как собака в кость…. Я понимаю решение главы Совета, скорее всего, сам поступил бы так же, но это не значит, что не бешусь.