Я падаю рядом. Улыбаюсь, облизывая губы, глотая.

Дышу через раз.

– Громова, мать твою, - хрипит Зарецкий. Тянет меня на себя, подминает и впивается в рот, входя в меня пальцами, массируя, задевая чувствительную точку. Быстро, резко, беспощадно.

И желание простреливает от кончиков пальцев, по позвоночнику, прямо в голову. Бьет наотмашь с такой чудовищной силой, что меня выгибает дугой, что я впиваюсь в его плечи ногтями, оставляя кровавые следы. Он трахает языком мой рот, он трахает меня пальцами.

Мучает, терзает.

Задевает клитор лишь едва-едва, заставляя хныкать и метаться. Мне не много надо, я и так заведена до предела, до спазмов и всхлипов. Дышать не могу, ерзаю, дергаюсь.

– Аарон…

Я хнычу, царапаю его руки, насаживаюсь на его пальцы сама, пытаюсь потереться о руку. Но он не дает, отстраняется, удерживает мои бедра.

– Аарон, чертов засранец…

Не знаю, прошу или угрожаю. Ничего не соображаю. Все замкнулось и сузилось до него. До его губ на моей груди, до его пальцев во мне. Он растягивает, массирует, сжимает меня и не дает освобождения, все еще не прикасается к клитору так, как мне надо. Все еще лишь задевает, дразнит.

И я не выдерживаю, отпускаю его плечи, сама тянусь пальцами к сосредоточению желания. Если не коснусь – сдохну.

Но Зарецкий перехватывает мои руки, заводит за голову.

– Нет, Эли.

Усмехается падший, вынимает из меня пальцы, срывая с губ отчаянный стон, подносит к губам.

– Ты сладкая, Эли, - он облизывает пальцы, не отпуская мой взгляд из плена своего, заставляя перестать дышать. – Ты терпкая. Пьянишь.

Я выгибаюсь снова, хнычу…

– Аар…

И он накрывает меня собой. Входит одним резким толчком до упора, выбивая остатки дыхания и мыслей.

Да, вот так.

Замирает на миг и начинает вколачиваться. Быстро, резко. Выходит почти до конца и снова подается вперед, все еще сжимая мои запястья над головой, впиваясь в рот, потом в шею. Он кусает и вжимает меня в себя и кровать. Почти с яростью. Идеально.

Мне хватает еще нескольких его движений, нескольких выпадов, чтобы между нами рвануло, чтобы меня разметало в клочья, растерло.

Я кричу в голос, протяжно, до хрипа.

– Лис… Мать твою… - шипит Зарецкий в шею, впивается в рот, прокусывая губу.

Он выпускает мои руки, стискивает бедра и вдалбливается снова и снова, делая мое падение бесконечным.

А потом и сам замирает, застывает, откидывая голову, на лице гримаса, протяжный, низкий стон рвется из его груди, и он падает рядом, утыкаясь в шею.

Мокрый от пота, с частящим пульсом, моей кровью на своих губах.

Идеально.

Я дышу.

Тело все еще подрагивает. Жарко.

Зарецкий с шипением переворачивается, выходит из меня, прижимает к себе.

Мое дыхание все еще раскаленное, сердце все еще долбит в виски.

– В душ? – спрашивает драно падший спустя мгновения тишины. Только драные вдохи и выдохи и стук сходящего с ума сердца в клетку ребер.

– В задницу душ, - язык еле ворочается, слова срываются едва слышно из-за сбитого дыхания, и Аарон тихо и рвано смеется. А я закидываю ногу на его бедро, обхватываю талию, устраиваясь удобнее и отключаюсь почти мгновенно. Под его пульс, как под колыбельную.

И мне снится сон, удушающе детальный, страшный, болезненный.

Мне снится моя собственная смерть, мне снится причина, по которой я стала собирателем, и я вскакиваю с кровати с криком, застывшим на губах, с испариной на лбу, со скрюченными пальцами, сжимающими простынь.

Я не вижу перед собой ничего, ничего не слышу, ничего не чувствую, кроме боли. Той, фантомной, из прошлого, о котором ничего не помнила до этой ночи. А теперь… Воспоминания толкаются и наползают одно на другое, невероятно яркие, четкие, как нарезка стоп-кадрами. Голова снова раскалывается, во рту сухо, в ушах звон и гул, перед глазами все расплывается, и приходится зажмуриться, чтобы сконцентрироваться, приходится сделать несколько глубоких вдохов.

А когда гул в ушах стихает, когда успокаивается сердцебиение, когда спустя вечность я снова открываю глаза и, кажется, что даже могу думать, я окидываю комнату взглядом, прислушиваюсь к звукам внутри спальни и за ее пределами, прислушиваюсь к собственным ощущениям, подхватывая с тумбочки у кровати листок бумаги.

«Я к Доронину и в Совет, Эли, набери меня, как проснешься».

Я осторожно возвращаю записку на место и поднимаюсь.

Хорошо, что его нет.

У меня будет время принять душ и собраться. Хотя собирать особенно нечего: сумка, так толком и не разобранная, валяется у кресла. Я выуживаю чистые вещи из ее нутра и иду в душ, перебираю варанты.

Мне надо свалить на время, чтобы со всем разобраться, чтобы поговорить с Сэмом и, возможно, все-таки с Марой, чтобы Зарецкий не путался под ногами. Свалить от падшего... Смешно...