И я втягиваю в себя воздух сквозь стиснутые зубы, впиваюсь ногтями в ладони.

Пошел к дьяволу, гребаный мудак, затрахали твои игры.

Злость вскипает в крови мгновенно, отодвигает назад инстинкты, привкус пепла на губах, ощущение жара, гул в голове.

Все меняется.

Я беру себя в руки. Крик, так и не сорвавшийся с губ, выскальзывает выдохом, одежда не липнет больше к коже. Я всматриваюсь в кровавый огонь перед собой. В языках пламени что-то есть. Или кто-то.

Сложно понять и найти нужную точку, чтобы сконцентрироваться. Огонь непостоянен. Меняется, переплетается, движется и живет. Он прожорлив и жаден, скуп на детали.

Я не двигаюсь, стараюсь даже не дышать, смотрю прямо перед собой.

Жарко, пламя сжирает кислород, тянется и лижет лодыжки, кончики пальцев, волосы, кажется, что что-то шепчет, как шептал до этого лес.

А я смотрю.

И наконец начинаю различать очертания… кого-то…

Размытая фигура, ничего больше. Но… взгляда оторвать не могу, как загипнотизированная, как пришитая, привязанная к тени.

Она стоит напротив меня, в глубине огня, подняв голову вверх, темнее, чем остальной огонь, будто вся в запекшейся крови. Просто фигура. У меня не получается даже понять мужская она или женская. Огненное тело дрожит и колышется, покорное, подчиняющееся движениям пламени, сотканное из него же. С каждым мигом проявляется все четче, но все равно недостаточно, чтобы понять…

Фигура не тянет ко мне рук, не пробует подойти, странно недвижная и безмолвная. И веет холодом и болью, сильнее колет кончики пальцев на левой руке, почему-то стягивает запястья и лодыжки.

Я перестаю ощущать под ногами пол, не слышу рева огня, не чувствую его жара, не боюсь. Только покалывание и пламя цвета крови.

Голодное.

Ты сама ищешь смерти, зовешь ее от луны до луны. Всего-то и нужно, что отвернуться…

Слова растянутые, протяжные, голос все такой же неразборчивый и тихий. Он не пугает, он словно полустертая запись на кассетной пленке. Шуршит, шелестит. И я почти не понимаю смысла слов. Давит на грудную клетку, впивается раскаленными спицами в виски.

Фигура в языках пламени дрожит и колышется сильнее, идет волнами и рябью, глаза слезятся из-за огня, нестерпимо хочется моргнуть, чтобы избавится от рези. Но я уверена, что стоит это сделать, и все исчезнет. Утихнет огонь, пропадет голос, истает застывшая, как в янтаре, тень.

– Кто ты? Чего ты хочешь?

…чего ты хочешь… то же…

То же… всегда… одно…

Вторит эхом, колокольным звоном и гулом.

Кажется, что идет дождь. Я слышу, как через одеяло, как сквозь воду, стук капель, отрывистое, бессвязное стаккато. Тоже закольцованное и пойманное в этот огненный круг, как и голос, шепчущий, что я его. Как и ветер, воздух, время.

Я с трудом поднимаю руку. С диким усилием, с болью. Поднимаю совсем чуть-чуть, буквально на несколько сантиметров. Хочу коснуться…

Пальцы дрожат, вдоль позвоночника снова испарина, воздуха в легких так мало, что его остатки режут, как ржавые края старого кинжала, неспособного уже жалить, но еще хранящего память о чужой боли.

Рука весит тонну. Уходит вечность и больше, чтобы согнуть ее в локте, еще столько же, чтобы поднять достаточно высоко. Пальцы дрожат.

Фигура корчится все сильнее и сильнее с каждым моим движением. Подается от меня назад, изгибается, извивается, ускользает. Края рваные, изъеденные, тают в вихрях и искрах, исчезают, как и воздух, искажаются все сильнее.

Боль прошивает насквозь, мгновенная, как стальной, заточенный прут.

Напротив теперь только верхняя часть тела, скукоживается, уменьшается, блекнет. Больше рваных краев и острых выступов, будто пламя все еще терзает невидимую мне одежду, плоть, заставляет кипеть чужую кровь.

Я касаюсь огня.

И прежде, чем оглохнуть от крика и рева взметнувшихся языков, прежде, чем ослепнуть от кровавой вспышки, прежде, чем свалиться, вижу, как сзади мерцающей фигуры вырастает еще одна, больше, темнее, яростнее.

…яд человеческих душ самый опасный…

И я падаю, закрываю глаза, втягиваю полную грудь воздуха, сжимаю собственную голову, потому что от боли из глаз катятся слезы. Боль взрывается не на кончиках пальцев, которыми я касалась пламени, она в голове и груди. Крошит на части, вгрызается и впивается. Ненасытная, яростная тварь. Темная. Выдирает из меня целые куски, кромсает.

Я позволяю себе тихий, протяжный вой, сквозь зубы, упираюсь дрожащими, налитыми свинцом руками в дерево пола, скребу доски ногтями. Дышу.

Вдох и выдох.

Медленно, сосредоточено. Чтобы снова не застонать, чтобы не заскулить. Даже сегодня в Игоре не было так мерзко и так больно, как сейчас. Прогулка в Ховринку по сравнению с тем, что я чувствую теперь, как поездка в сраный Дисней Лэнд.

Я восстанавливаю дыхание, стоя на коленях, цепляюсь взглядом за деревянный узор под руками. Мне надо за что-то зацепиться, чтобы вернуться, осознать реальность. Чуть дальше от правой руки поблескивает хромом чертова зажигалка, белеет сигарета.