— Сны — наши страхи. Они часто приходят к нам в моменты слабости и отчаяния. Душат нас, — последние слова Фолки почти шепчет, а по смуглому лицу пробегает глубокая тень, темнеет золото глаз, будто покрывается тонким ледком. — Я не удивлен, что ты видишь кошмары об Альгире.

— Тут все иначе, — передергиваю плечами, стоит только вспомнить разорвонный живот и тьму, копошащуюся под ребрами. — Он говорит со мной — вещи, о которых я бы не стала рассуждать сама, и списать это на игры подсознания совсем не выходит.

— И о чем же он говорит?

— О богах. О том, что все они мертвы и осталась только безумная Галакто, что наблюдает за мучениями смертных и бессмертных.

Фолки тихо смеется, отчего дрожь пробегает по спине — такой у него странный, даже зловещий получился смешок.

— Не так уж он и не прав, принцесса, но это вопрос веры и твоего отношения, я в этом не силен. Мне дела нет до того, кто и как развлекается здесь или… — он тыкает пальцем вверх, в светлеющее небо, — или там.

— Еще он говорит что-то о госпоже, — я замечаю, что Фолки напрягается и прислушивается к моим словам. — И о том, что все будет, как она велит.

— Интересно, — бормочет маг и наклоняется вперед, опираясь на перила локтями. — Я поделюсь с тобой наблюдением, принцесса. Это просто мои теории, но…

Фолки прикрывает глаза и смотрит вдаль, где восход окрашивает раскаленно-алым верхушки дюн.

— Твое появление эту теорию подтверждает, кстати, — маг замечает мое замешательство и недоумение и чуть хмурится, будто пытается подобрать слова. — Суженые для проклятых принцев приходят в мир, — он качает головой в сторону Виго, но голос Фолки тих, чтобы тигр его не услышал. — Первая нашлась давно. Медведь, старший из принцев Эронгары, знает ее чуть ли не с пеленок, служит ее отцу и сам же воспитал девчонку. Это чрезвычайная удача. Вот теперь появилась ты. И Виго сообщил, что у Лиса, младшенького братишки, начались веселые приключения из-за некой особы. Полагаю, скоро мы узнаем, что мальчишка нашел свою истинную.

— Ты прекрасно осведомлен.

— Я живу здесь уже год. Мы с Виго хорошо знакомы — его дочка хоть и крепкая, но часто страдала от головных болей. Я ее лечил. Тигр — сложный человек, но даже ему иногда нужно с кем-то разделить бремя одиночества.

— Но Мерай…

Фолки только раздраженно отмахивается.

— Мерай — ребенок. Как ей понять чувства мужчины живущего столько лет, связанного с братьями лишь короткими беседами и письмами? Виго окружает ее заботой, Мерай — его жизнь. Она не знает, как это — остаться одному на столетия, пусть тигр и делает вид, что смирился, но я-то не слеп. И не дурак.

— Он очень агрессивно отрицает, что его суженая где-то есть.

— Ха! Упрямство — не порок, девочка. Виго просто не готов верить.

Мы замолкаем, но всего на секунду.

— И в чем суть теории? — я наблюдаю, как волны песка расходятся в стороны от корабля. Это завораживает, будто золото барханов превращается в воду.

— В том, что мир готовится к чему-то, — Фолки пожимает плечами, будто я могла бы и сама догадаться. — Суженые — это не просто способ снять проклятье. Тут есть кое-что другое, — он склоняется к самому моему уху, почти касается кожи губами. — Единение. Не физическое, нет! Единение душ и сил. Суженые — как щит, который заслоняет собой своего любимого. Это щит его разума, его сердца.

— Звучит очень…

— Грандиозно? Или пафосно?

— Возможно. И то, и другое, наверное. Ты говоришь так, будто мир готовится к войне.

Фолки смотрит на меня с какой-то мрачной решимостью, смоляные брови сходятся к переносице, а в золотой глубине глаз пляшут опасные огоньки.

— Я не стану делать выводы, но делюсь с тобой… возможным объяснением.

— Хочешь, чтобы я была готова к худшему?

Маг криво усмехается.

— Не к худшему, Нанна, — его рука крепко сжимает мое плечо. — Ко всему.

— Вижу Первую стену! — гаркает Виго за нашими спинами, а я всматриваюсь в дрожащий горизонт, и через несколько секунд с губ срывается возглас удивления, когда удается рассмотреть самый настоящий барьер, состоящий из высоченных шпилей, уходящих в алое небо и тянущихся в стороны, насколько хватает глаз. — Будите Халлтора! Нам придется открывать оружейную вдвоем.

Чтобы рассмотреть верхушки иссиня-черных шпилей, мне приходится задрать голову.

— Как еще никто не нашел это место? — я не могу удержать любопытство в узде и подхожу к стене. Не так близко, чтобы прикоснуться, но достаточно, чтобы в мельчайших подробностях рассмотреть трещинки, выбоины и странные символы незнакомого мне языка. Они вьются по камню широкими лентами, оплетая шпили целыми полотнами, среди которых могли бы быть и проклятия, и благословения. От темной поверхности веет какой-то потусторонней прохладой, даже солнечный свет не способен согреть бесконечную каменную кладку. — Его же издалека видно.

— Это запретная земля, — невозмутимо отвечает Виго. — Никто из местных не посмеет подходить слишком близко. Слухи, суеверия и россказни о “дурном месте” делают свое дело. И никто не может открыть дверь, кроме нас.

Меня удивляет его уверенность. В детстве детей часто пугают историями о том, что нельзя выходить в сад ночью, нельзя бегать по замерзшему озеру и совершенно точно нельзя пробовать синеголов — особенно когда он начинает цвести и одурительно пахнуть малиновым вареньем — самое опасное и непредсказуемое растение на всем белом свете. Но детей, да и взрослых, запреты никогда не останавливали.