За спиной что-то булькает, и я знаю, что это проклятая тьма идет по следам сбежавшей жертвы. Стискиваю зубы до хруста и медленно двигаюсь к мосту. Не могу вернуться, должна бежать-бежать-бежать прочь…

Ноги вязнут в снегу, как в киселе, тьма стягивается вокруг, бурлит, перекатывается волнами, как беспокойное море, и смотрит на меня злобными желтыми глазками. Сотня пастей открывается рядом, щелкает зубами, отрывая от платья и плоти внушительные куски. Я почти молю Галакто подарить мне боль, отрезвить, сдвинуть с места, дать воли и силы бежать, но нет.

Богиня давно глуха к молитвам.

Слушает ли она нас вообще? Или творит свое правосудие как вздумается, сидя на сверкающем троне в окружении братьев и сестер, да похихикивает над тщетными попытками выпросить хотя бы каплю жалости?

Разве может эта черная мерзость существовать в мире, где суд богини считается неоспоримым? Разве может Альгир резать женщин безнаказанно, просто ради развлечения, в мире, где ты будешь обречен переродиться в оборотня только в наказание за дурные мысли или мимолетные ошибки?

— Боги давно мертвы, Нанна, — шелестит рядом, у самого плеча, а я не могу обернуться, чтобы глянуть на говорящего. — Может, только Галакто и осталась, да развлекается как хочет? Ты не задумывалась? Когда в последний раз ты слышала, чтобы славили Конриду — богиню прощения и покоя? Или, может, слышала песни в честь Годивы — молчаливого покровителя мести и ярости? Не рассказывают больше сказки о Холраке, создателе великих островов, не поют песни о его жене, сверкающей Лирании, — матери всех лекарей. Даже о покровительнице магов Инладе мало кто помнит, а еще реже приносит дары в опустевшие храмы. Людям свойственно забывать. Они не желают зависеть от милости высших сил. Кто-то из богов уходит, оставляя после себя только блеклые воспоминания, а кто-то остается, вроде Галакто. Не проси у нее помощи. Этой бешеной суке нравится наблюдать за мучениями смертных… и бессмертных.

— За мучениями, которые ты ей подаешь на серебряном блюде!

— На все есть своя причина, — шепчет голос, на этот раз чуть ближе, будто обнимает за плечи невидимыми руками, а тьма медленно поднимается по ногам и скользит под разодранный подол, пробирается в изувеченное тело и сдавливает обнаженный позвоночник. — И даже у меня есть такая причина, птичка.

— У бессмысленного надругательства не может быть причины!

— У медали две стороны, Нанна, ты просто не видишь вторую, — голос почти стихает, а липкая лапа мрака обхватывает горло с такой силой, что я слышу хруст гортани, хочу закричать, но с губ не срывается ни единого звука. — Я тебе докажу. Все будет так, как велит госпожа.

“Какая госпожа?” — хочу спросить я, но темнота накрывает с головой, утаскивает за собой в бесконечный холод, где я могу слышать только треск костей и чувствовать, как под ребрами копошатся плети темноты и жгучей стужи.

***

Открыв глаза, я не сразу понимаю, где я, сколько времени прошло и что происходит. Только через несколько долгих секунд паника отступает, прячется в уголке сознания, всполошенная тихим дыханием волка, обнимающего меня надежно и крепко. Теплый воздух щекочет волосы на макушке, а я блаженно зажмуриваюсь, впитывая терпкий запах хвои и ежевики. Тянусь к плотно сжатым губам и краду поцелуй. Невинный и быстрый, едва ощутимый, как прикосновение крыльев мотылька.

Аккуратно выбираюсь из объятий Халлтора и одеваюсь. На стуле у кровати лежит купленная еще на Тасэлау одежда. Плотная ткань брони обхватывает тело, а я затягиваю ремни и поправляю ворот. Клинок не беру. Если бы мы прилетели на место, то Виго уж не постеснялся бы об этом сообщить.

Осторожно выскальзываю из каюты и поднимаюсь на палубу, прикрываю глаза рукой, когда ветер бросает в лицо пригоршню песчинок.

Над головой все еще блестят серебристо-синие капли звезд, но горизонт алеет и растекается в стороны кровавой акварелью, предупреждая — рассвет близок.

У левого борта, оперевшись на перила, застыл Фолки. Массивный посох стоит рядом; вытянутое навершие, похожее на наконечник копья, отсвечивает густой лазурью.

— Ну как? — пробасил мужчина, лукаво улыбаясь. — Успокоилась, принцесса?

Колдовское золото глаз полыхает из-под опущенных ресниц, и я уверена — маг видит меня насквозь и невозможно ничего скрыть от этого пытливого взгляда.

— Да, — отвечаю решительно и возвращаю улыбку. — Только дурные сны никак не оставят меня в покое.

– “Дурные сны”? — Фолки хлопает рукой по перилам, подзывает меня встать ближе и разделить последние минуты прохлады перед тем, как жар пустыни обрушится нам на головы.

— Я вижу Альгира. Я знаю, что это он.

Мы стоим плечом к плечу, не смотрим друг на друга, но в этом и нет нужды. Внизу тихо шуршит песок, а над головой покачиваются сложенные паруса. Корабль двигается за счет чего-то другого, а я ставлю себе мысленную пометку: спросить у Мерай, как тут все работает. Не к Виго же с этим подходить, в самом деле. Вон, как он у штурвала стоит: напряжен так, что рубашка на спине должна вот-вот треснуть — глядишь, взорвется, если лишний раз тронуть.