— Мелкими глотками, — приговаривает знакомый девичий голос. — Не торопись, милая, не сопротивляйся зелью.

Горечь медленно перетапливается в сладость и расплескивается по венам умиротворяющим теплом. Будто я снова дома, а мама нежно гладит меня по голове и напевает незатейливую колыбельную.

Сейчас я открою глаза и вернусь на десять лет назад, в детство, когда так упоительно прекрасно лазать по деревьям, срывать с веток свежие яблоки и слушать рассказы отца о далеких и загадочных островах, где, кажется, собрались все возможные чудеса.

Я чувствую запах сада и цветущих деревьев, а лица касается теплое дыхание весеннего ветра — пряного, влажного и свежего. Хорошо знакомого, как каждая ступенька, каждый камешек в родном поместье.

— Нанна…

Хрипловатый тягучий голос, от которого перехватывает дыхание и кровь кипит в венах.

Халлтор? Мне это кажется?

Сколько времени прошло?

Часы?

Дни…

С трудом приподнимаю отяжелевшие веки, поворачиваю голову, похожую на котелок с кашей — все силы ушли на одно простое движение.

Встревоженное лицо волка кажется бледнее обычного. Синие глаза беспокойно поблескивают, пристальный взгляд изучает меня, осматривает от макушки до пят, скользит по шее. Широкая теплая ладонь нежно поглаживает щеку, а у меня комок встает поперек горла — невозможно вздохнуть или сказать хоть слово.

— Как ты? — выдыхает Халлтор встревоженно, наклоняется так, что черные мягкие волосы касаются моего лба. — Ты спала так долго. Так долго, что я почти отчаялся. Уже глубокая ночь, мы скоро доберемся до оружейной моей семьи. Скажи, что ты в порядке, не молчи!

— Это мне стоит спросить, — глаза застилает мутная пелена слез. Халлтор ловит пальцами тяжелые капли, вытирает их так нежно, будто и не волк передо мной вовсе, а кто-то совсем незнакомый. — Я тебе нож в грудь в-всадила.

Тихонько всхлипываю и заикаюсь, а волк усмехается, будто услышал что-то невыносимо смешное.

Мне вот совсем не до смеха!

— Ну и что я такого сказала?! Я же подумала, что убила тебя!

Халлтор уже откровенно хохочет и, с легкостью подняв меня, устраивает на своих коленях, покачивает, как взволнованного ребенка, и гладит по волосам, перебирая короткие прядки на затылке.

С каждым движением его ласка становится откровеннее, жарче и требовательнее. Внутри все сжимается, а сердце колотится так быстро, что кажется — сейчас волк услышит его стук. Впрочем, Халлтор придерживается определенных границ. Его пальцы жгут сквозь ткань рубашки, но он не пробирается под нее, не касается кожи, дразнится, покрывая мою шею жгучими поцелуями, заставляет до крови прикусить язык, когда острые волчьи зубы находят жилку под моим горлом. Боль от укуса быстро сменяется влажным жаром языка, а по спине бегут мурашки от каждого, даже самого невесомого, прикосновения.

Хватаюсь за край рубашки мужчины и тяну вверх — все еще не могу поверить, что рана от клинка исчезла, не причинив вреда. Мужчина понимает меня — сам стягивает рубаху и откидывает ее в сторону. Замираю на мгновение, даже вкрадчивые ласки Халлтора как-то отходят на второй план, когда вижу смуглую кожу, больше похожую на странную карту прошедших сражений.

Очерчиваю пальцами зигзагообразный шрам на мощном плече, спускаюсь вниз и завороженно наблюдаю, как напрягаются тугие мышцы под моими ладонями. Во взгляде кобальтовых глаз читается напряжение и любопытство. Он не до конца осознает, что я делаю и зачем, и к чему могут привести эти неловкие поглаживания.

А в самой глубине расширенных зрачков я вижу кроваво-красные отблески и невыносимую, нечеловеческую потребность. Это пугает и притягивает одновременно, волнует, потому что Халлтор ждет первого шага — и я отчетливо это понимаю.

Точно в центре широкой груди красуется вытянутый шрам от клинка. Кожа затянулась безупречно, оставив на месте моего удара только тонкую белую полоску. Вокруг шрама виднеются и другие отметины. Волк явно не щадит себя в бою, используя собственное бессмертие на полную катушку.

Что он будет делать, когда проклятие исчезнет?

Невозможность умереть делает людей беспечными. Ведь на Халлторе живого места нет!

— Что за мысли топчутся в этой очаровательной головке? — спрашивает он с улыбкой, осторожно исследуя кожу на моей шее кончиками пальцев.

– Что бессмертие совершенно отвратительно сказалось на твоих боевых навыках, — ворчу в ответ и хмурюсь, рассматривая новые и новые шрамы: на ключицах, на сердце, на ребрах.

— Ни один мой враг живым не ушел! — Халлтор произносит это так, будто мои слова его глубоко задевают, хотя в синеве глаз все еще пляшет смех и золотые огоньки. Притворщик мохнатый!