— Какая умница, — Фолки широко улыбается и треплет меня по волосам, как… домашнего пса! И тут же хлопает себя ладонью по лбу. — Кстати, твоя женщина вела себя очень храбро! Я был удивлен.

— Что с ней?! — хриплю зло, а в голове сотня отвратительных мыслей и миллион страхов.

— Все с ней в порядке, — мужчина беззаботно отмахивается. Твою мать, мы тут не о погоде разговариваем! — Она помогла мне тебя… освободить.

Перед глазами мелькает картинка, будто из сна.

Бледное лицо Нанны и горящий клинок, торчащий из моей груди.

Это все мне совсем не снилось…

— Правда, девчонка подумала, что убила тебя, — голос Фолки доносится издалека, а я из последних сил пытаюсь встать, сорваться с места, чтобы броситься к своей Нанне. — Нам пришлось усыпить ее.

— Что?!

— Не кипятись, волк! У принцессы случилась истерика, когда ты дышать перестал. С ней моя жена, готовит укрепляющий отвар.

— Дай мне встать!

— Я тебя и не держу, — Фолки щелкает пальцами, и меня чуть ли не подбрасывает в воздух. Тяжело скатываюсь с кровати и поднимаюсь на ноги. В груди тянет, в горле совершенно пересохло, будто влагу выжгло.

— Только до икоты ее не напугай! — кричат мне вслед, а я бреду вон, не разбирая дороги, и полагаюсь только на нюх и молюсь богине, чтобы не рухнуть мордой в пол от накатившей слабости.

Давай, волк, иди!

Иди к своей Нанне, как и всегда.

Когда клинок входит в грудь Халлтора — где-то там, под ребрами, судорожно сжимается и мое сердце. Оно даже пропускает несколько ударов, замирает от накатившего ужаса, а через мгновение — колотится испуганной птицей и вот-вот выскочит прочь, потому что я совершенно отчетливо понимаю — волк не дышит.

Чернота из его груди вырывается в потолок и скручивается визжащим комком обугленной плоти. Меня и Фолки накрывает золотистый защитный купол, а девушка, застывшая у двери, надрезает руку и бросает в тварь веер красных тугих капель, что вспыхивают и исходят паром, стоит им только столкнуться с черной кожей врага. Существо верещит на одной ноте, и кажется, что из ушей вот-вот брызнет кровь; но крик обрывается резко, а чернота — аккуратно рассеченная пополам одним ударом клинка — шлепается на пол с таким звуком, будто лопнул мех с водой. Отвратительные вязкие брызги летят на щит, но Фолки даже бровью не ведет. Держит защиту до тех пор, пока его спутница не подает сигнал и говорит:

— Подох. Можно выходить.

Я едва слышу ее слова, потому что мне все равно, что там случилось с этой черной дрянью. Мне все равно, что они будут делать с ней дальше. Пусть хоть на костре с зеленью запекут или разотрут для магического зелья! Есть только я и волк, который не открывает глаза, — чем невыносимо меня пугает.

Я склоняюсь к Халлтору, прислушиваюсь к его дыханию, но с губ мужчины не срывается ни единого вдоха и сердце под моей рукой даже не вздрагивает — а ведь всего минуту назад оно стучало, как и всегда. Сильно, уверенно, пытаясь отогнать тьму.

И вот сейчас — тишина.

Глаза обжигают слезы, катятся вниз и срываются с подбородка, падают на грудь Халлтора.

— Я убила его…

Меня разбирают рыдания — хриплые, надрывные и тоскливые — крик клокочет в горле, но не может вырваться на волю, застревает на дрожащих губах, а я чувствую крепкую хватку на плечах, чужие руки, что пытаются оттащить меня в сторону; но я упираюсь изо всех сил, рвусь прочь, только бы не отходить от волка, не разрывать зрительный контакт, будто это может уничтожить последнюю ниточку надежды, что еще теплится в груди.

— Нет! Нет, не трогайте меня! Я не хочу уходить!

Что-то холодное касается головы, выбивает все мысли, и опора под ногами качается из стороны в сторону. Маг подхватывает меня на руки и выносит прочь, в соседнюю каюту, где и оставляет вместе со своей спутницей. Голос его доносится будто издалека, размывается и искажается, звучит чуть взволнованнее, чем мгновение назад:

— Илва, приготовь ей цветки верлиги. И напои, пока чары не рассеялись, а то, боюсь, слишком уж тонкая натура у нашей принцессы.

— Сам-то ты с волком справишься?

— Пф, я и не таких зверей приручал. Он скоро придет в себя…

Все остальное я уже не слышу. Проваливаюсь в мягкий мрак, и ничто не может удержать меня на поверхности, даже отчаянное желание вернуться к Халлтору, сесть рядом с ним и молиться всем известным богиням, умолять их не отнимать у меня этого невозможного мужчину.

Что-то касается губ — и я чувствую вязкую горечь, скользящую по языку. К ней примешивается перечная острота и едва уловимый медовый оттенок.