— Доброе утро, — просипела Гвендолин, обхватив ладонью саднящее горло. Ну вот, простыла. Отделаться насморком, безусловно, приятнее, чем быть съеденной, однако ни радости, ни облегчения по этому поводу не ощущалось. Нутром чувствовала: ведьма так просто не угомонится.

— Ы-ы-ы, — промычал Коган, вытаращив глаза и бестолково тыча в Гвендолин копьем. Как бы его от изумления удар не хватил.

— Я вас уже заждалась, — соврала Гвендолин, растирая руками окоченевшие плечи. Тоненькая джинсовая курточка не спасала от подземного холода, а голые колени так и вовсе смерзлись, затекли — не разогнуть. И зуб на зуб не попадал. Хорошо, если она отделается лишь простудой. Как бы чего похуже не вышло.

— К-как же… откуда… — мощный бас Когана скакнул вверх на три октавы, — ты разве… Ты жива!

— Я заметила, — Гвендолин героическим усилием поднялась на ноги. Промокшие туфли противно хлюпали и скользили по причудливому рельефу камня. Вдобавок ко всему начало подташнивать. Когда она в последний раз ела? Сутки назад? — Теперь можно выйти? Я промерзла до костей.

— Выходи, — Коган попятился, когда Гвендолин, осторожно нащупывая подошвами дно, вброд пробралась к двери. И даже не помог вскарабкаться по острым уступам на высокий порог.

Дверь с металлическим грохотом закрылась. Потеплело на целый градус или два. Запахло едкой гарью от коптящего факела. Протягивая мертвенно-синие руки к огню, Гвендолин словно увидела себя со стороны: окоченевшую, трясущуюся, с безумными глазами. Неудивительно, что Коган смотрит на нее как на привидение. Не каждый день на тебя надвигается этакое воскресшее из мертвых чучело.

Впрочем, он скоро очухался. Сдвинув клочковатые сивые брови, набычился и грохнул копье в угол у второй двери. Затем поднял с пола какую-то пыльную и довольно вонючую мешковину в бурых пятнах. Замешкался.

— Ну? И что с тобой теперь делать? Куда девать?

Коган, видимо, решил, будто Левиафан попросту не объявлялся. Гвендолин не стала его разубеждать и делиться подробностями минувшей ночи. Хотя, может, и стоило? Ведь ее могли засунуть в проклятый грот снова, чтобы уж наверняка.

— Ладно, — натужные размышления отразились на его мясистой физиономии и свелись, наконец, к предсказуемому результату: — Отведу тебя к Кагайе.

Коган потянул за дверное кольцо.

— Дайте погреться… — взмолилась Гвендолин, ловя ускользающее тепло.

— А мне приказано до завтра эту гадину не кормить, — не обращая на нее внимание, пробурчал Коган себе под нос. — Озвереет же, как пить дать… оторвет кому-нибудь голову…

Никому «эта тварь» ничего не оторвет, хотела возразить Гвендолин, но прикусила язык. Заподозрит еще, чего доброго, будто она со страха помешалась. Добрый дракон? Серьезно?

— А у вас ничего теплого нет? — вопрос был риторический, но раз уж Коган в упор не замечал, как ее колотит, того и гляди наизнанку вывернет…

— Чего? Шевелись давай, — чувствительный тычок в спину сообщил Гвендолин первоначальное ускорение, и она, спотыкаясь, побрела по туннелю. — Мешок для костей я прихватил, а о полотенцах как-то не подумал. Уж не взыщи.

Еще и издевается.

— Я ведь за твоими останками пришел. Хотя какие там останки: паскудная гадина жрет не жуя, прямо целиком заглатывает. Ни хруста, ни крови…

Да он маньяк, не иначе! Сам рассказывает, сам смакует. Сейчас начнет обсасывать подробности. Желудок у Гвендолин в знак протеста послал к горлу предупреждающий спазм.

— А зачем Кагайя его держит? — быстро спросила она, сглотнув комок тошноты.

Коган немного молча посопел, шаркая подметками по полу вслед за Гвендолин. Трескучий огонь выхватывал из тьмы своды потолка, колышущиеся серые тенета и что-то юркое, ползучее.

— Для состязаний, — снизошел он наконец. — Раз в год госпожа устраивает в своем замке великий прием и развлекает гостей боями на арене. Приглашаются божества и духи со всего света — по такому случаю их тут собирается прорва.

— Гладиаторские бои? — пробормотала Гвендолин.

— В течение года люди, желающие покинуть наш мир, подают заявки. Видела на главных воротах замка надписи?

Признаться, на момент встречи с теми самыми воротами Гвендолин больше волновали ощеренные пасти шша.

— Вот это они и есть.

— Люди? — уточнила девочка. — Мне казалось, люди здесь превращаются в крыс.

— В основном, да. Но подать заявку на участие может любой, хоть крыса, хоть слуги замка. Только шша не могут.

— Почему же?

— Они слишком долго прожили в своих гнусных шкурах, проросли в наш мир, так сказать, пустили слишком глубокие корни. А мир пророс в них, вытеснив почти все человеческое. Вряд ли они вообще помнят, что когда-то были людьми.