А то я сам не видел.

Огромными прыжками нагонял я дирижабль с волочащейся за ним веревочной лестницей. В левой руке у меня была схваченная с лавки одежда, а правой рукой я надеялся зацепиться за веревочную лестницу. Могли бы и приземлиться, конечно: минут десять отняло бы, не больше.

Майор Зимин, словно услышав мои мысли, воскликнул:

— Извини, Андрюха, остановиться не можем. Министр позвонил, серчает. Срочно требует дирижабль. Так что догоняй!

Я догнал веревочную лестницу и ухватился за нее. В этот момент воздушное судно резко ушло вверх, и я повис на веревочной лестнице, ухватившись за нижнюю перекладину.

— Подтягивай его, — услышал я сверху.

Лестницу потянули. Я еле удерживался на одной руке, во второй у меня была зажата одежда. В одежде находился, во-первых, айфон и эмоушер — недешевые гаджеты, надо заметить, — а во-вторых, первертор, от которого зависела судьба человечества. Я не мог оставить человечество в трудный для него час, поэтому удерживался за веревочную лестницу на одной руке. Хотя из последних сил.

Собственно, так и случилось: силы оказались последними. Когда до спасительной корзины оставалось совсем немного, рука моя соскользнула, и я свалился вниз на кусты орешника. За то время, что я удерживался за веревочную лестницу, дирижабль отдалился от Горловки на приличное расстояние, поэтому я свалился на значительном удалении от людей.

— Держись, Андрюха! — донеслось до меня сверху прощальное.

— Чтоб тебя! — выругался я.

По счастью, я практически не пострадал, отделавшись несильными царапинами и ушибами. Хуже было другое. В левой руке, в которой я зажимал схваченную с лавки предбанника одежду, обнаружилась лишь куртка. Все остальное, включая джинсы, футболку и трусы, исчезло в неизвестности. Я даже не знал, оставил я их впопыхах в предбаннике или они свалились на землю во время моего недолгого, но отчаянного полета на веревочной лестнице. Поэтому возвращаться за одеждой в Горловку смысла не имело. Что-то — нет, не внутренний голос, этот молчал, как убитый — подсказывало: возвращаться не стоит. В деревне могли находиться не только женщины, но и мужчины. Не знаю, что с ними сделали гусары — связали, наверное, — но теперь мужчины освобождены, а у меня даже сабли нет. Зиминскую саблю я оставил в предбаннике. Но сабля была единственной потерей, о которой я не сокрушался. Будь сейчас у меня сабля, я бы с удовольствием обменял ее на трусы, а еще лучше — на джинсы.

Больше всего обнадеживало, что все имевшиеся в моем распоряжении гаджеты: айфон, первертор и эмоушер — остались на месте, то есть в сохранившейся куртке, и нисколько не пострадали. С остальным обстояло плачевно. Я находился без штанов, недалеко от зоны боевых действий, причем 1812 году!

Надев куртку, я побрел куда глаза глядят. Гулять по лесу без штанов, со свободно раскачивающимся при ходьбе членом, было довольно непривычно.

«Встретит кто, ведь за извращенца примет или нудиста», — подумалось мне.

«А то!» — вякнул внутренний голос.

Люси Озерецкая, дневник

Ах, неужели этот день настанет, и я выйду замуж за барона Енадарова! Все домашние в волнении: суетятся, спрашивают меня о чем-то, ушивают и подшивают.

Свадебное платье почти готово, оно прекрасно. На плечах — перья и драгоценные камни. Спина — с прозрачными вставками, отделанными стразами. Глубокий вырез в виде сердечка, с кружевами. Тоненький поясок, подчеркивающий неповторимую индивидуальность. Кружевная фата и заказанный у самой лучшей портнихи элегантный шлейф. Вот какой я буду в день своего венчания!

Не меньше суетятся распорядители. Они словно с ума посходили: все время спрашивают, что я хочу видеть на свадебном столе. Но я не хочу кушать — я выхожу замуж. Как только они не понимают! Вопрос со свадебным столом папан взял в конце концов на себя, сказав распорядителям буквально следующее:

— Прекратите беспокоить Люси. Это может плохо отразиться на ее здоровье.

О нет, папан, ты неправ! Что может случиться с моим здоровьем, если я выхожу замуж?!

Папан беспокоится из-за моего замужества, поэтому нервничает. Но еще больше беспокоится маман. Вчера она спросила:

— Люси, милая, давай поговорим о замужестве.

— Ах, мамочка, я так занята! — ответила я. — Может, поговорим после свадьбы? Или следующей весной?

— Нет, Люси, это необходимо, — настаивала маман.

— Хорошо, мамочка, только поскорей. Сейчас ко мне должна прийти с визитом Лика Венюкова.

— Скажи, Люси, — произнесла маман, пристально в меня вглядываясь, — Ты видела запретные картинки в интернете?

— Какие еще запретные картинки? — отмахнулась я.

— Ну, запретные. Те, на которых голые женщины и мужчины.

Я даже не поняла, о чем она говорит. При чем здесь голые женщины и мужчины? Фи, какая мерзость! Я завтра выхожу замуж, разве это не прекрасно?! Все мои мысли только об этом — о том, что скоро я стану баронессой Енадаровой.

— Нет, мамочка, — ответила я. — Никаких запретных картинок я не видела.

Маман что-то еще попыталась мне объяснять про супружеские отношения, но я не стала слушать. Недосуг. Извини, дорогая маман, но расскажешь после, когда у меня будет время. А сейчас я выхожу замуж!