Атаман с войском все еще стоял в Воронеже, дожидаясь Краснобая. Казаки заняли все свободные терема, благо их было немало: многие жители покинули свои дома, едва услышав о приближении Заруцкого. Те, кто не поместился в воронежских избах, разбили шатры прямо на улицах, отчего город теперь походил на табор.

Иван принял Пугало с распростертыми объятиями, дал под его начало сорок человек и сделал сотником.

Август выдался холодным, над городом низко висели серые тучи, по улицам гуляли стылые ветра, и Ермолай в ожидании похода на Москву поспешил занять небольшую избенку возле церкви Успения. Но вскоре стало известно, что Баловень со своим войском застрял где-то под Вологдой, и Заруцкий решил идти в без него.

Неподалеку от нового жилища Ермолая, на берегу реки Воронеж, стоял небольшой трактирчик. Хозяин, Федька Ухарь, хоть и ограбленный, но не павший духом, из города не уехал и продолжал наливать казакам доброго вина. Те его старания оценили и теперь платили за штоф звонкой монетой. Пугало, как и многие другие, повадился туда ходить, коротая промозглые вечера.

За два дня до выступления, решив, как всегда, промочить горло, Ермолай отправился в трактир. Подойдя к старенькому, скошенному на бок домишке с наскоро намалеванной вывеской "Кружало[22] у Федьки", он дернул на себя скрипучую дверь и ввалился в тепло натопленной комнаты. Завидев его, из-за прилавка подмигнул хозяин:

–  Здорово, Ермолай!

–  И тебе не хворать, - Пугало стянул с головы шапку.

–  Озяб, небось?

–  Да уж, студено. Где наши-то?

–  А во-он, за печкой.

Но едва гость сделал пару шагов, как из угла послышалось:

–  Ермолай! Пугало, ты, что ль?

Он обернулся: к нему, раскинув руки, спешил Гришка Хортиц.

–  Здорово, братец!

Друзья обнялись.

–  Ты откудова? Давно ль тут?- наседал Гришка.

–  Со Спасова дня.

–  Это как же мы не свиделись? А ну, давай к нам.

Он кивнул на длинный стол, заставленные штофами вина и плошками с закуской.

–  Федька!
– крикнул Ермолай, - Мне туды принесешь.

–  Добро!

Гришка подвел его к столу и принялся знакомить с сидевшими за ним друзьями.

–  Казачки, это Ермолай Пугало, сотник, с ним не пропадешь! А это Васька Луков, Петюня Шацкий, Николка Роговец, Лукьян Семенов…

Пугало впился взглядом в лицо одного из сидящих. Николка? Роговец? Твою ж мать! Как?! Ему из-за этого гада из Москвы пришлось бежать, и все ради того, чтоб нос к носу встретиться в этом Богом забытом кабаке?!

–  Сидай, выпей с нами, друже, - загалдели казаки, хлопая Ермолай по плечу.

–  Ха, да мы знаемся!
– воскликнул Никола.
– Здорово, братец. Выходит, тебя теперича Пугалом кличут? За это, что ль? Это тебя девка приложила?

Он выразительно ткнул пальцем в щеку Ермолая. Тот отшатнулся, потер шрам и процедил сквозь зубы:

–  В бою саданули.

Роговец расхохотался на весь кабак, под кустистыми бровями лукаво блеснули карие глаза. Между тем подскочил целовальник, поставил на стол свечу в оловянном подсвечнике, штоф вина и оловянный же стакан. Ермолай сходу плеснул себе полный и залпом выпил.

–  Что за девка?
– заинтересовался Гришка.

Пугало грозно уставился на Николу и, не глядя на Хортица, бросил:

–  Попутал Роговец.

–  Ну как же, как же, - залился тот, но, поймав взгляд бывшего приятеля, осекся.
– А могет, и всамдель попутал.

–  А пить-то ты горазд, Ермолка, - засмеялся молоденький казак, которого Хортиц назвал Лукьяном, - полон стакан кувыркнул махом.

Мысленно порадовавшись, что разговор перешел на другую тему, Пугало кивнул:

–  Агась, мы могем.

–  Давайте-ка, братцы, за здравие царя Ивана Дмитрича!

Казачки дружно подняли стаканы, выпили и загалдели. Шум, болтовня, стук посуды, смех… Лишь Ермолай сидел молча, прикидывая, насколько опасен для него Роговец. Нет, пожалуй, бояться нечего, уж кто-кто, а Заруцкий за какую-то там девку корить не станет. Подумаешь, снасильничал, да у атамана в войске сплошь и рядом такое. Тогда почему душа волком воет, предупреждая об опасности?

–  Давеча из Москвы прискакали, когда мои на воротах стояли, - услышал Пугало голос Гришки, - дык, сказывают, то послы от бояр к Иван Мартынычу.

–  Прям послы?
– недоверчиво спросил Никола, почесав бороду.

–  Ну, прям не прям, а люди государевы. Поди, об замирении хлопотать станут. Так что, могет, братцы, и распустит нас атаман заместо похода-то.

–  Ага, хрен им да редьку, - пьяно воскликнул Лукьян.
– Какое замирение? Пожгем Москву, меха да шелка их отымем, тогда и поглядим.

Ермолай нахмурился. Вот так так! Это что ж получается? Приехали чины московские, умаслят атамана, и все. Нагрянут люди Пожарского, те, что его ищут. Н-да, только он вздохнул свободно, решив, что Роговца бояться не стоит, а тут на тебе, новый поворот. И что тогда? Снова бежать? В Дикое Поле аль еще куда? Сколько ж можно?! Нет уж, кончать с Николкой надо, пока худого не случилось. Согласится Заруцкий или повесит послов, еще поглядим, а всякий день ходить, словно под топором… Проще порешить, и всего делов