Что же, прав он был, как ни крути! Останься я на корабле, бед натворил бы или свихнулся; надо было мне вовремя удалиться.

Сошёл я в Неаполе на берег, а эскадра в море ушла. Я на пристани стоял, пока последний корабль из виду не скрылся: смотрю и представляю, как там сейчас моя Лизанька томится. Слезы у меня из глаз текут, а слуги на меня чуть не с ужасом глядят: никогда не видели, чтобы граф Орлов плакал...

***

Далее что рассказывать?.. В Россию я возвратился через несколько месяцев; матушка-императрица меня благосклонно приняла и поблагодарила приватно за поимку самозванки. Сказала, что содержат княжну Тараканову хотя и в крепости, но в весьма хороших условиях: даже горничную при ней оставили.

– А если самозваная принцесса истинную правду о своём происхождении расскажет, то велю её освободить, - сказала ещё Екатерина.
– Такое признание всякую опасность переворота уничтожит и сделает сию соискательницу престола просто смешной. Однако она упрямо продолжает называть себя дочерью императрицы Елизаветы и Разумовского; сходили бы вы навестить свою приятельницу, граф Алексей Григорьевич, - растолкуйте ей, что ключи от своей темницы она в собственных руках держит. "Упрямство - хуже пьянства", - в нашем народе так говорят.

Тяжко мне было с Елизаветой в крепости встречаться, но надо было, если от этого её освобождение могло произойти. Прихожу к ней и не могу узнать: исхудала она, лицом почернела, глаза впали и лихорадочно блестят.

Завидев меня, вскочила Лизавета с постели и язвительно говорит:

– Сам граф Орлов ко мне пожаловал! Какая честь для бедной узницы!

– Ругай меня, как хочешь, Лизавета, - отвечаю, - но что сделано, то сделано... Вспомни, ведь я тебя отговаривал престола домогаться, взамен короны любовь свою предлагал.

– Я виновата, одна я!
– кричит она.
– А граф Орлов ни при чём: он такой благородный господин!

– Я с себя вины не снимаю; затем и пришёл, чтобы искупить её, - говорю.
– Твоя участь ныне от тебя зависит: признайся, что ты самозвано себя наследницей покойной императрицы объявила - и в тот же час выйдешь на свободу. А я обещаниям своим не изменю: мне до мнения людей дела нет - под венец с тобой пойду.

– Бог мой, какое благородство!
– повторяет она.
– Полно, граф, я вас не достойна: разве можно вам, связавшись с самозванкой, своё имя марать?!

– Имя графа Орлова уже ничто замарать не может, - возражаю, - а злые языки поговорят, да успокоятся.

– Вы меня предали, а теперь хотите, чтобы я себя предала?
– с вызовом отвечает она.
– Ни вы, ни ваша императрица не добьётесь от меня предательства - я царская дочь и от матери своей не отрекусь. Скажите Екатерине, что не все такие, как вы, - кто близких им людей предаёт!

– Гордыня это и тщеславие; смирись, Лизавета, не гневи Господа!
– продолжаю я увещевать её.

– Не о чём больше мне с вами разговаривать... Ступайте прочь, и не приходите никогда!
– вскричала она.
– А обо мне не заботьтесь: родилась я царской дочерью и умру ею - так и передайте вашей императрице, которая не по праву трон заняла!

Не получилось у нас разговора; поклонился я ей низко и ушёл. Более я её не видел: вскоре она наш бренный мир оставила. О кончине её разное болтали, но я полагаю, что она себя гордыней и обидой извела... Где похоронили Лизаньку, не знаю, но по сей день об успокоении её души молюсь.

Дела семейные

– А я вас понимаю, - вдруг сказал Григорий Владимирович, когда граф окончил свой рассказ.
– Рассудок говорит нам, что интересы государства превыше всего.

– Говорить-то легко, а попробуй сердце своё вынуть и холодный камень вместо него поставить - вот тогда один голос рассудка будет слышаться!
– взорвался граф.
– Эх, Лялечка, одна ты меня поймёшь!
– обратился он к цыганке.
– Спой мне песню слёзную, чтобы душа заплакала и плачем своим очистилась!

Ляля взяла гитару и запела, - и такая неизбывная печаль была в этой песне, что даже холодный обычно Григорий Владимирович тяжело вздохнул и насупился. А когда замолкли последние звуки песни, мы долго ещё сидели молча, не в силах прервать молчание...

Из дома вышла молодая графиня:

– Нет, не спится мне, не могу уснуть, - сказала она.
– Можно я побуду с вами, батюшка? Я буду сидеть тихо-тихо и не помешаю вам.

– Не помешаешь, Нинушка, - согласился граф, погладив её по голове.
– Рассказ мой идёт к тому, как ты в нём появишься; о делах семейных говорить буду.

– Садись, графинюшка, ближе к огню, и возьми мою шаль, если не побрезгуешь, а мне и так тепло, у цыганок кровь горячая, - сказала Ляля.

– ...Вернувшись из Италии, держал я совет с братьями, как нам жить дальше, - продолжал граф.
– Встретились мы в доме Ивана; все тут были: и Григорий, и Фёдор, и Владимир.