Так и жили на потеху всей Москве, пока мне уехать не пришлось: матушка-императрица Екатерина скончалась, императором стал сын её Павел, и вынужден был я Россию покинуть.

***

– Я уже говорил, что отцом Павла кое-кто Салтыкова считал, но это пустое!
– продолжал граф, насупившись.
– Павел подлинным сыном Петра Фёдоровича был: и по внешности такой же урод, и по поведению.

Перво-наперво он приказал прах отца своего в Петропавловскую крепость перенести, а поскольку там только коронованных особ хоронили, решил ему посмертную коронацию устроить. Меня в Петербург вызвали по личному императорскому повелению; к себе он, однако, не допустил, через фельдъегеря приказ передав, чтобы был я непременно на похоронах и нёс перед гробом Петра Фёдоровича царскую корону. Я намерение Павла отлично понял: вот, мол, тебе, граф Орлов, воздаяние за гибель отца моего! Ты его погубил, и теперь на глазах у всех унижен будешь!

Я решил, что на похороны не пойду и корону нести не стану. Были бы живы Григорий, Фёдор и Иван, так же решили бы!.. Однако после вспомнил своего Ерофеича, его слова, которые он мне перед смертью сказал... Ну, откажусь я, думаю, так Павел велит меня под конвоем привести, а не то ещё что-нибудь придумает. Так не дам я этому уродцу злобному над собой верх взять! Не раздавленным и приниженным граф Орлов будет, а таким, каким его народ знает - гордым и непокорённым! Это Павлу позор, а не мне, что он графа Орлова со всеми его заслугами перед Россией унижению подвергает; это Павел над Россией измывается, а не надо мною. Вот пусть все и увидят, что за император у нас теперь...

Так и сделал. Приехал на похороны, и нёс корону гордо, ничем своего волнения не выдавая. Народ на меня с восхищением смотрел, и на всём пути от Александро-Невской лавры до Петропавловской крепости люди восторженно шептали: "Орлов! Орлов! Граф Орлов идёт!". Павел был чернее тучи - хотел он меня ничтожным выставить, но этим только своё ничтожество показал...

Не зная, чем ещё меня унизить, он вскоре отнял мою генеральскую пенсию - двадцать пять тысяч рублей в год. Деньги, конечно, немалые, однако мои поместья приносили пять миллионов; удавалось кое-как сводить концы с концами, - усмехнулся граф.
– Но из России я уехал, не стал более искушать судьбу. Мария со мною, было, увязалась, но потом меня в очередной раз оставила.

Жили мы с Нинушкой по большей части в Дрездене - хороший город, красивый, и парков много. Главное же, в Россию можно было быстро вернуться, случись там что. А то, что должно было случиться, не трудно было предугадать: года не прошло, как Павел всем поперёк горла встал. Указы издавал один безумнее другого, прусским порядкам подражая, как и отец его. Пётр Фёдорович не успел, однако, покуражиться, над людьми поизмываться, а этот уродец тысячи людей погубил, в крепость посадил, сослал, заклеймил калёным железом. При нём в России вздохнуть лишний раз боялись...

Ну, да что долго рассказывать, сами помните, какое было времечко!.. Вот тогда-то и состоялся у меня памятный разговор с Загряжской. Она приехала к нам в Дрезден и всё ужасалась тому, как правит Павел, всплакнула даже.

– Что же вы его терпите?
– спрашиваю.

– А что же прикажешь с ним делать? Не задушить же его, батюшка?
– говорит Загряжская.

– А почему же нет, матушка?
– отвечаю я.

Загряжская заохала, - как, де, можно! да и найдутся ли те, кто на такое отважится?..

– Неужто в России смелые люди перевелись? Не верю!
– говорю.
– Помяните моё слово, будет ему отмщение...

Пророческими мои слова оказались: пришло отмщение к Павлу, нашлись смелые люди...

Помимо того, что вся Россия после его смерти спокойнее дышать стала, у меня самого камень с сердца свалился: за Нинушку я опасался, чтобы император не приказал выдать её замуж против желания...

Как только мы о смерти Павла узнали, тут же в Россию выехали: император Александр Павлович собственноручное письмо мне написал, в котором выказывал благорасположение и изъявил желание видеть меня в Петербурге. При личной аудиенции император был со мной весьма любезен и уважителен и предложил в государственных делах поучаствовать. Я вынужден был, однако, от его всемилостивейшего предложения отказаться: годами уже стар, и новых веяний не знаю; я человек прошлого века, не нынешнего.

Но государь всё-таки возложил на меня организацию милиции московской, то бишь резерва войскового и ополчения на случай войны. Я сим делом занялся, и Нинушка мне помогала...

– Его величество благодарственный рескрипт прислал, - не выдержав, вмешалась графиня Анна Алексеевна, - в котором мне особую признательность за снабжение милиции выразил.

– А мне орден святого Владимира первой степени посулил, - сказал граф.
– Но пока не прислал, жду...

***

– С воцарения государя-императора Александра Павловича мы с Нинушкой в Москве постоянно живём, - разве что в имения на время отъезжаем. Земли свои московские обустроили, - раньше здесь такое творилось, что смотреть страшно, - граф взглянул на парк, который был уже виден в утренних сумерках.
– На Донском поле пустырь был, куда мусор сваливали; ещё до отъезда за границу я там порядок навёл, и Матвей Казаков нынешнюю мою усадьбу выстроил.

Что касаемо Нескучного, здесь сложнее было: сплошные холмы, овраги и ручьи - трудно строить, да ещё оползни случаются. Князь Никита Трубецкой землю возле Андреевского монастыря, вверх по Москве-реке, купил и дворец со многими строениями на ней возвёл, однако всё трещинами покрылось, а кое-что осыпалось. Сын его Пётр после смерти отца за тридцать тысяч рублей хотел сию усадьбу продать, но не нашлось покупателя, хотя князь давал мебеля в придачу, а деньги готов был в рассрочку получать. Тогда князь Пётр увеселительные ваксалы стал во дворце устраивать: каждое воскресенье музыку приглашал для танцев и пускал всех желающих благородного звания, беря плату за вход по одному рублю с персоны, за вино и ужин - отдельно. Но теперь и этого нет - в полное запустение пришли владения Трубецких.